Форум латиноамериканских сериалов

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум латиноамериканских сериалов » Книги по мотивам сериалов » Воздушные замки: Тайны прошлого (книга 1)


Воздушные замки: Тайны прошлого (книга 1)

Сообщений 31 страница 41 из 41

31

Глава 31
Шику всерьез задумал писать книгу об Отавиу Монтана. По-человечески он был очень симпатичен ему, но вместе с тем как журналиста Шику интересовало и время, которое будущий герой считал своим, и его прошлое. Шику хотелось разгадать тайну его прошлого, он хотел знать, что так потрясло мягкого, обаятельного Отавиу, погрузив его на столько лет в летаргический сон.
Для начала он пошел в архив, который есть в каждой уважающей себя газете, и хотя «Коррейу Кариока» была газетой малопочтенной, архив у нее был. Шику попросил подобрать ему все публикации Отавиу, а также все, что есть относительно деятельности молодого и старого Монтана.
Сотрудник архива рассыпался в обещаниях, но как только за Шику закрылась дверь, тут же позвонил самому Сан-Марино и доложил, что журналист Шику Мота интересуется семьей Монтана. Он прекрасно помнил летучку, на которой шеф говорил о том, что не желает никакой утечки информации по поводу прошлого его названого брата, и наложил на эту информацию запрет.
— Не отказывайте, но тяните, — распорядился Сан-Марино и взял Мота на заметку. Этот молодой человек в последнее время довольно часто попадался ему на дороге, и, стало быть, нужно не упускать его из поля зрения.
Снова зазвонил телефон, и Сан-Марино поднял трубку. На этот раз звонок был уж совсем неприятным. Звонил главный рекламодатель и спонсор газеты, он был вне себя: в колонке «Светская хроника» опубликовали фотографию его молодой жены в объятиях какого-то актера с телевидения. Мало этого. Фотографию сопровождал крайне недвусмысленный комментарий.
— Фигейреду! Мы дружим уже столько лет! — запел Сан-Марино. — Это недоразумение! Чистейшей воды недоразумение! Кто-то из идиотов в редакции, не иначе! Он будет наказан за клевету, и мы сообщим нашим читателям о наказании, чтобы впредь было неповадно клеветать на самую достойную из семей!
Однако Фигейреду бросил трубку, не пожелав слушать никаких оправданий. Лихость какого-то репортеришки могла обойтись Сан-Марино в несколько миллионов долларов. Удивительно ли, что он пришел в ярость и жаждал крови? Хозяин немедленно вызвал к себе Вагнера.
— Придурка, автора заметки, выгнать в шею, - распорядился он. — На первой полосе опубликовать семейный портрет Фигейреду и рассказать с восхищением, какая крепкая и замечательная семья у этого козла! Все ясно?
Вагнеру было все ясно, но он хотел возразить кое-что, объяснить, попросить... Антониу не дал ему вымолвить и слова, он грозно взглянул на своего главного редактора, и тот с почтительным поклоном ретировался.
Посидев несколько минут за своим столом, он вызвал к себе Жака Делона. Жак был журналистом старой школы, всегда одет с иголочки, надушен, изысканно остроумен и любезен. Глядя на его благоухающие седины и безукоризненные воротники, каждый принял бы его за английского лорда или французского аристократа.
— Я... э-э-э... насчет материала в отделе «Светской хроники» в последнем номере, — начал Вагнер.
— Получился отличный материал, — сразу же оживился Жак, и глаза его озорно заблестели. — Ничего не скажешь, сенсационный репортаж, гвоздь номера! Эта девица работала раньше в кабаре, но ей удалось подцепить Сириу Фигейреду, она забеременела, и они поженились. Но это ее ничуть не остепенило, она по-прежнему любит молоденьких мальчиков. Разница только в том, что теперь платят за удовольствие не ей, а она деньгами мужа. Недаром я веду столько лет эту рубрику, Вагнер! Ты оценил, как прозрачно и деликатно я намекнул на самые разные обстоятельства? Да, ничего не скажешь, этот материал получился.
— И ты тоже за него получил, — меланхолично продолжал Вагнер.
— Неужели премию? — расхохотался Жак самодовольно.
— Скорее нагоняй, а точнее, выгоняй, — так же меланхолично сообщил Вагнер.
— Не понял, — проговорил Жак, разом потерян всю свою веселость и игривость, — повтори еще раз.
— Сеньор Сан-Марино просит тебя оставить нашу газету сегодня же, — справился, наконец, с решением шефа Вагнер.
Делон вдруг стал ловить открытым ртом воздух.
— Я сердечник, я сердечник, - жалко повторял он. — Моя колонка — это моя жизнь. Материал вышел такой остроумный.
— Ты перестарался, Жак, — мрачно сообщил Вагнер, — и уволен. Но это ничего, главное, дышать, дыши глубже, дыши глубже...
— У меня двое племянников, я плачу за их учебу в университете, — прибавил он с жалкой улыбкой, которая так не вязалась с его выхоленным лицом и благородными сединами. Вагнер! Помоги мне! Сан-Марино не может быть таким жестоким! Всю свою жизнь, весь свой талант я отдал этой газете, и теперь...
Рано иди поздно, все люди уходят, - поставил точку Вагнер. — Сан-Марино принял решение и не желает его обсуждать. Я лучше всех знаю, чего ты стоишь, Жак, старина, но ничем не могу тебе помочь!
Когда Делон вернулся в редакцию, на нем лица не было. Коллеги обступили его с веселыми вопросами, пытаясь свести на нет шутками и подначками разнос, который, судя по виду Делона, устроило ему начальство.
— Меня уволили, — наконец нашел в себе силы выговорить Жак. — Моя жизнь кончена!
Услышав такое сообщение, даже самые языкастые репортеры примолкли. Остаться без работы во времена, когда она на вес золота да еще в возрасте Делона, тут было о чем задуматься!
- Я думаю, имеет смысл поговорить с Вагнером, - решил Шику. — А ты, пожалуйста, возьми себя и руки, а то, не дай Бог, тебя хватит удар и помогать будет некому.
- Спасибо тебе, моя жизнь в твоих руках, - лепетал Делон, с восторгом глядя на своего молодого коллегу.
Шику незамедлительно отправился к Вагнеру, но вышел от него довольно скоро. Вагнер очень доходчиво объяснил, что не он хозяин газеты и, стало быть, ничем помочь Делону не может.
— Я пытался, поверь, но он меня и слушать стал, - сказал Вагнер. — Делон уволен, с этой данностью мы все должны смириться.
Смириться? Вот еще! Если они позволят сегодня скушать Делона, завтра скушают их всех по очереди.
— Мне посоветовали принять увольнение Делона как должное и смириться, но мне показалось, что нам нужно объединиться, друзья, и объявить Сан-Марино, что, если он не берет назад Делона, мы уходим все! объявил Шику редакции, которая ждала с нетерпением решения начальства.
Нужно отдать должное коллегам Делона — никто из них не колебался. Предложение показалось им отчасти веселой шуткой, отчасти шалостью. Все они были молодыми, полными сил людьми, и безработица пугала их куда меньше, чем Делона. Они готовы были поставить на карту свое благополучие ради товарищества и вместе с тем не сомневались, что даже если их уволят отсюда, то они очень скоро найдут себе работу. Словом, забастовка была объявлена, вся редакция сидела на местах, но не работала
Узнав о неповиновении, более того, о возмутительном бунте, Сан-Марино рявкнул:
— Уволить всех!
Зезе и Ана Паула побледнели: женщинам с работой труднее, чем мужчинам. Они все же рассчитывали на победу, а не на поражение.
Шику ринулся разговаривать с шефом.
— Вы совершите величайшую глупость, уволив всю редакцию, — заговорил он, испепеляя Сан-Марино гневным взглядом, — во-первых, вы понесете колоссальные убытки, если «Коррейу Кариока» не появится завтра во всех киосках. Во-вторых, убытки станут еще больше, пока вы будете набирать новый персонал и приучать его к нашему читателю.
Сан-Марино с любопытством смотрел на молодого человека, он был явно неглуп, энергичен, напорист.
— И что же ты предлагаешь? — поинтересовался он.
— Я был зачинщиком этой забастовки, поэтому самое правильное уволить меня, оставив остальных на своих местах, — сказал Шику.
«И дать тебе возможность собирать обо мне информацию? — усмехнулся Сан-Марино. — Безденежьем подтолкнуть тебя к написанию книги? Ну, уж нет, голубчик!»
— Я давно за тобой слежу, Шику Мота, — с благожелательной улыбкой сказал Антониу, — и должен сказать, что ты мне нравишься. Ты не только талантливый, но и смелый, а это всегда вызывает уважение. Словом, я не хочу тебя увольнять, у меня на тебя другие планы.
Шику опешил. Он искренне приготовился уйти и даже был рад этому. Мнение Сан-Марино ему слегка польстило, но с другой стороны, он не был таким уж дураком, чтобы принять его за чистую монету.
— Какие планы? — поинтересовался он.
— Разнообразные, — обтекаемо ответил шеф. — Например, года через два наш друг сеньор Вагнер уйдет на пенсию, и я подумываю о том, кто заменит его на посту главного редактора. А пока мне кажется, что твоя зарплата не соответствует твоим способностям и талантам.
Как умного человека, радужные перспективы, нарисованные Сан-Марино, не столько порадовали, сколько насторожили Шику.
— Увольнять вы меня не хотите, хотите повысить мне зарплату, если я вас правильно понял.
Сан-Марино кивнул, давая понять, что Шику его понял правильно.
— Так скажите прямо, что вам, собственно надо? — задал Шику тоже совершенно впрямую вопрос.
Сан-Марино еще раз подумал про себя, что парень очень и очень неглуп и с ним лучше сразу играть в открытую, у таких открытая игра пробуждает доверие.
— Отавиу Монтана, — сказал он.
— При чем тут Отавиу? — спросил Шику. Он искренне не понял, что имеет в виду шеф.
— Мы оба в нем заинтересованы, — мягко продолжил, Сан-Марино. — Мне он почти что брат, мы вместе выросли, и я привязан к нему даже больше, чем к брату, у тебя профессиональный интерес, ты собираешь о нем материалы, хочешь писать книгу...
Шику чуть было не присвистнул от удивления: ну и ну! Быстро, однако, становятся известными даже твои не слишком явные планы, стоит только сходить в архив! Нужно будет в дальнейшем иметь это в виду!
— Да, вполне возможно, но это всего лишь идея, за ней пока не стоит ничего конкретного.
— Я надеюсь, — тут Антониу со значением посмотрел на Шику, — что она так и останется идеей. Иначе ты навредишь моему брату. Могут возникнуть щекотливые темы, которые будут ему неприятны. Словом, скажи, сколько бы ты хотел получать в месяц.
— Вы хотите меня купить? — с той же прямотой поинтересовался Шику.
— Я хочу купить спокойствие своего брата, — сказал Сан-Марино. — Разве это плохо?
— А я хочу купить спокойствие редакции. Откажитесь о мысли уволить всех, и мы будем квиты!
Сан-Марино пристально посмотрел на Шику, и тот выдержал его взгляд.
— Включая Жака Делона, — прибавил он.
— Хорошо, — медленно сказал Сан-Марино, — забудем об этом инциденте. Зарплату я тебе все-таки прибавлю, но она будет на порядок меньше по сравнению с тем, чем могла бы быть.
— Я согласен, — кивнул Шику.
— Надеюсь, что ты меня не разочаруешь — с нажимом сказал Сан-Марино, а Шику пожал плечами.
Редакция торжествовала победу и готова была увенчать победителя Шику лавровым венком. Счастливее всех был Жак Делон, он не надеялся на счастливый исход затеянного предприятия и после того, как оно увенчалось успехом, он почувствовал себя перед Шику в неоплатном долгу.
— Ты всегда можешь рассчитывать на меня, — повторял он и тряс ему руку. — Знай, что я всегда приду тебе на помощь.
Только один Раул понимал, что дело не так-то просто, и хотел знать, что происходило за закрытыми дверями кабинета Сан-Марино.
— Он попытался меня купить, — ответил Шику.
— И ты согласился быть купленным, — с некоторым разочарованием протянул Раул.
— В некотором роде, признал Шику. — Цена была предложена неплохая. Как видишь, все остались на месте.
Раул с интересом посмотрел на друга.
— Я бы сказал, что это хорошая цена, но только за что?
— За Отавиу Монтана. Шеф не хочет, чтобы я копался в его прошлом, — ответил Шику.
— И ты больше не будешь в нем копаться? — с сомнением спросил Раул.
— Наоборот! — с энтузиазмом воскликнул  Шику, - Вот сейчас у меня и возник к нему подлинный интерес! Но копаться я буду за большую зарплату!
Приятели переглянулись и расхохотались

0

32

Глава 32
Сан-Марино был доволен произведенной сделкой. Ему хотелось приручить Шику, а если тот не приручится,  то иметь возможность бросить на него тень. А Боб, узнав о его поступке, пришел в настоящий восторг:
— Вот что значит всерьез войти в роль! — воскликнул он. — Вот это я понимаю! Всегда приятнее чувствовать себя великодушным львом, чем злобной крысой. Вы войдете в историю бразильской прессы как истинный миротворец! Редакция должна быть безмерно вам благодарна за ваше великодушие и щедрость. Человек, понимающий нужды рабочего класса, более того, умеющий соответствовать им!
Сан-Марино почувствовал себя польщенным.
— Надеюсь, это принесет мне лишние голоса, — мечтательно произнес он. — На одном престиже не разбогатеешь.
Но после разговора с Бобом он пришел в прекраснейшее расположение духа и решил продолжить свою избирательную кампанию, сделав сюрприз своей жене, у которой был на днях день рождения, и младшему сыну Тьягу.
Он позвонил по телефону, отдал распоряжение и с довольной улыбкой снова уселся за стол. Гонсала была изумлена, когда два дюжих молодца внесли в дверь и поставили в гостиной перевитое алыми лентами пианино.
— Что это? Откуда?
Вложенная карточка гласила, что любящий муж радует жену и младшего сына. От радости Гонсала смеялась как ребенок. Она немедленно уселась за пианино, начала играть то одно, то другое, прерывая игру восторженным смехом.
Могла ли она надеяться, что исполнится ее мечта? Что Сан-Марино, который запретил ей слушать ее любимые пластинки, который изводил Тьягу, запрещая ему мечтать о профессии музыканта, вдруг настолько переменится, что сам подарит ей пианино?!
Не меньше матери изумлялся и младший сын, когда увидел стоящее посреди гостиной черное элегантное пианино. Он тут же сел рядом с Гонсалой, и они, наслаждаясь звучанием нового инструмента, стали играть в четыре руки.
Мать с сыном так понимали друг друга, что совместная игра была для них несказанным удовольствием. Они смотрели друг на друга и улыбались, хотя улыбка Тьягу была грустной. Гонсала понимала, почему и не спрашивала ни о чем.
В свой день рождения, подняв за ужином крахмальную салфетку, Гонсала обнаружила вишневую коробочку, в которой лежало кольцо с бриллиантами. Подарок был царским, она надела кольцо и взглядом поблагодарила мужа.
- Оно тебе нравится? — спросил он.
— Очень, — ответила она.
Воцарившийся мир в семье радовал сердце Гонсалы. Она уже перестала надеяться, что такое возможно, и вдруг!
Своей радостью она поделилась с Флорой.
— Думаю, что покоем в доме я обязана Бобу Ласерде, — Смеясь, сказала она. Антониу мало-помалу становится отцом народа и, проникаясь своим отцовством, стал лучше относиться к собственному сыну.
— Если это будет единственный успех Боба в этой кампании, я буду считать, что он многого добился, — тонко улыбнувшись, ответила Флора, мягко разминая спину и плечи Гонсалы.
Флоре было приятно упоминание о Бобе, она соскучилась по нему. Похоже, он был тем самым мужчиной, с которым она хотела бы быть. Вот только нужно было, чтобы он поверил не только в свои возможности как организатора, но и в то, что его можно полюбить просто ни за что.
— Интересно, — задумчиво проговорила Гонсала, опершись на руку и повернув голову к Флоре, почему все заботы достаются только нам, женщинам? Мы заботимся о доме, о детях, о собственной внешности. Мужчины лысеют, толстеют и считают, что по-прежнему привлекательны. Разве  это справедливо?
— Бог с ней, со справедливостью, — ответила Флора. - Несмотря на все свои заботы, ты сохранила молодость, жизненный тонус, добрую расположенность к людям, сохранила свои надежды, свои иллюзии. Разве этого мало?
— Ну, кое, с какими иллюзиями я бы хотела расстаться - вздохнула Гонсала и, подложив руки под подбородок, стала смотреть вперед.
— С какими, например? — поинтересовалась Флора.
— С иллюзией, что я что-то могу сделать для счастья моих детей, — серьезно ответила Гонсала.
Гонсалу заботили оба ее сына, но Тьягу гораздо меньше, чем Арналду. Даже если любовь Тьягу будет несчастливой, она обогатит его, потому что он любит, а любовь всегда созидательна. А вот Арналду... Похоже, он не знает, что такое любовь...
Арналду после нескольких отказов Бетти всерьез разозлился и перестал звонить, дожидаясь се звонка.
Бетти забеспокоилась.
— Если из-за твоей хваленой тактики я потеряю Арналду, — сказала она Раулу, — я сама не знаю, что сделаю!
— Тактика самая правильная, — успокоил ее Раул, — Я же говорю, исходя из собственного опыта.
Бетти подождала еще день или два и позвонила сама.
— Мне жаль, что я тогда не смогла пойти с тобой, — сообщила она с большой теплотой в голосе, — если бы не роды у моей подруги, а она так одинока, но сегодня я совершенно свободна, и мы могли бы...
— В следующий раз, — ответил довольный Арналду, — у меня сегодня переговоры со швейцарцами.
Он даже дал Ирасеме, очень симпатиной девушке-служанке, которую тоже не обходил своим вниманием, поручение:
— Всегда говори Бетти Монтана, что я на переговорах. И называй какую-нибудь престижную страну, вот как я, например, поняла?
Ирасема кивнула, рассмеявшись.
— Ну, ты мне за это заплатишь, — сердито сказала Бетти, получив очередной отказ и повесив трубку.
— Спинка уже подпеклась, — сказал довольный Арналду, тоже повесив трубку, — повернись теперь животиком!
Но, в конце концов, они всерьез соскучились друг по другу, и тогда обоим стало не до тактик, вот тут-то они договорились о встрече, решив пойти на большой ежегодный праздник, который устраивался в Рио.
Ах, как готовилась к этой встрече Бетти! Какое соблазнительное платье она надела, на первый взгляд такое скромненькое, изящное, но при определенных ракурсах позволяющее видеть кое-что из ее прелестей. Она как раз любовалась собой в этом чудесном платье, когда ей позвонил Раул и попросил выручить его.
— Один снимок, и ты свободна, — умолял он. — Понимаешь, модель подвела, а мне сдавать буклет. Ну что тебе стоит, Бетти?
В самом деле, она сейчас прекрасно выглядела, так что, почему бы ей не появиться на буклете? Раул столько раз выручал се, выручит и она его на этот раз.
- Только имей в виду, я иду с Арналду на праздник, — предупредила она, — не задерживай меня.
— Да что ты! Ты меня знаешь!
Но когда она пришла, Раул объяснил, что зазвал ее всем с другой целью.
— Какой это еще целью? — Подозрительно и возмущенно спросила Бетти.
Дело в тон, принялся объяснять Раул, что с минуты на минуту к нему должна приехать с визитом одна дама. Ему очень не хотелось оставаться с ней наедине. Бетти насмешливо хмыкнула.
— Если у меня в студии будет рабочая обстановка, она очень скоро уйдет, так что побудь немножко, выручи
— Ты с ума сошел! — закричала Бетти. Через полчаса за мной заедет Арналду, чтобы ехать на праздник!
— Мы управимся не за полчаса, а за четверть, — пообещал Раул и пошел открывать дверь, потому что раздался звонок.
Бетти торопливо нырнула в спальню. Ее прелестное платье мало подходило для рабочей обстановки, поэтому она быстренько натянула на себя рубашку Раула, его белые джинсы, очки, подколола волосы, и, взглянув на себя в зеркало, очень себе понравилась: настоящий синий чулок и зануда, которая только и думает, что о разметках, слайдах и качестве снимков.
Для толстухи ее появление было полнейшей неожиданностью, но она очень мило справилась со своим изумлением и что-то там такое защебетала.
Раул недвусмысленно давал понять, что им еще предстоит всерьез поработать, что время не ждет и т.д.  Но толстуха, казалось, ничего не слышала, она продолжала щебетать, о чем-то расспрашивала Бетти, та машинально отвечала, а сама сидела как на иголках, она прямо-таки чувствовала, что Арналду уже подходит к дому. Вот он поднялся на крыльцо. Вот вошел в холл. Вот Онейди подает ему чашку кофе...
Толстуха болтала без умолку. Раул время от времени вставлял замечания, Бетти молилась про себя, чтобы Арналду ее дождался.
Но он не дождался, он просто не мог дождаться, потому что, когда толстуха наконец-то собралась уходить, Бетти окончательно поняла, что и на этот раз она продинамила Арналду. Можно себе представить, в каком он ушел расположении духа! Он больше никогда ей не позвонит. А она? Что она скажет в свое оправдание?
— Этого, Раул, я тебе никогда не прощу! — проговорила она со слезами. — Никогда!
— А я твой должник, — растерянно проговорил Раул. — Я тебе очень признателен за этот вечер! Не сердись. Ты меня еще благодарить будешь за то, что мы с тобой прокатили Арналду. Теперь он у тебя с руки будет, есть, с твоей маленькой беленькой хорошенькой ручки.
Раул поцеловал хорошенькую ручку, но Бетти осталась безутешной.
Она подождала звонка, но Арналду не позвонил ей, тогда она сама взяла трубку и набрала номер.
— Привет! Я звоню, чтобы извиниться. Мне очень жаль, я очень хотела пойти вчера с тобой, — проговорила она самым ангельским голоском, на который только была способна.
— Могу себе представить, — хмыкнул Арналду.
— Я так рада, что ты не сердишься, — продолжала все тем же ангельским голоском Бетти. — Я никак не могла оставить свою подругу, ну просто никак...
— Да ладно, не переживай! — великодушно отпустил ее вину Арналду.
— Когда мы сможем увидеться? Если хочешь, сегодня. Я не занята.
— Да когда-нибудь пересечемся, — небрежно бросил Арналду заготовленную еще с вечера фразу. — Пока, Бетти! А то я уже опаздываю!
Положив трубку, Бетти сидела, и, по-кошачьи сузив глаза, сосредоточенно смотрела перед собой. «Ну, Раул, - мысленно говорила она, - ты мне за все заплатишь, за все!»
А в ее памяти всплывали слова, произнесенные голосом Раула: «Он будет есть с твоей маленькой белой ручки.… В бабниках я разбираюсь... Стоит посмотреть в их сторону такой милашке, они от нее ни за что не отцепятся!»
- Не отцепляйся, Арналду, не отцепляйся, - жалобно говорила Бетти.

0

33

Глава 33
Сели молилась. Она молилась день и ночь, прося простить ей все ее грехи и избавить от наваждения. Но лицо Тьягу стояло перед ней, а его умоляющие глаза не давали ей покоя.
— Я хочу только дружить с тобой. Почему ты меня избегаешь? — словно бы говорили они.
— Нет, не дружить, не дружить, — возражала она и тут же чувствовала на своих губах поцелуй, и, открещиваясь от него, вновь принималась шептать молитву.
В комнату Сели входила Онейди с подносом. Для этой милой кроткой девочки она всегда готовила что-нибудь вкусненькое — то кокосовую кашу, то банановый коктейль. Ей хотелось видеть Сели здоровой и веселой, а вовсе не печальной и унылой, какой она находила ее всякий раз.
Завтрак и обед всерьез осложняли жизнь Сели. Она очень привязалась к Онейди и совсем не хотела ее огорчать, но есть она не могла, она  постилась, наказывая и укрощая свою непослушную плоть. Объяснить все это Онейди  — значило придать слишком много значения отношениям с Тьягу, значит, признаться вслух, что он совсем небезразличен ей. Нет, Сели  предпочитала молчать, читать про себя молитвы и находить тех, кто с удовольствием полакомиться вкусной стряпней Онейди.
Сели подружилась с маленьким мальчуганом, который добывал себе пропитание нищенством. Он охотно прибегал в погожие дни к решетке сада и съедал все, что предлагала ему девушка. А в непогоду Сели скармливала свою еду бродячим собакам или кошкам, выбросить ее она не могла, не было греха страшнее, чем выбросить на помойку кусок хлеба.
Бетти была слишком занята своей жизнью, своими проблемами, чтобы заниматься еще и младшей сестрой. В лучшем случае она посмеивалась над чудачкой, которая отказывается от жизни.
Жулия видела, что с сестрой что-то творится, но не считала себя вправе вмешиваться, хотя время от времени и давала советы. Но на асе советы Сели отвечала, опустив глаза:
— Я хочу быть монашкой и живу по-монастырски, молюсь и пощусь, нам так положено.
Бетти в таких случаях пренебрежительно фыркала, давая понять, что эту дурь желательно бы выбить из головы, а Жулия замолкала, не находя в себе сил возражать, чтобы не ранить еще больше и без того страдающую сестричку.
Гораздо проще для Жулии было разговаривать с Тьягу. Он то и дело заглядывал к ним, но Сели не хотела его видеть, и он, проникшись доверием к Жулии, полюбил разговаривать с ней.
Поначалу желая порадовать Сели, он приносил пленки, компакт-диски, но Сели не брала подарков и закрывала дверь.
Когда Жулия попыталась замолвить словечко за Тьягу, Сели сурово сказала:
— Мне он не нравится, я имею  право на свое мнение? И я не понимаю, почему вы все должны  вмешиваться в мою жизнь?
Жулия замолчала. Но при случае сказала Тьягу:
— Сели решила уйти в монастырь, но настоятельница неслучайно отправила ее пожить с нами. Она не возражает против того, чтобы перевести Сели в обычную школу, так что двери еще не закрыты. Пытайся Тьягу, и я всем помогу тебе!
Черные глаза юноши благодарно блеснули. Чем бы о ни занимался, он думал о Сели. Играл на пианино и представлял себе, как она его слушает. Ему хотелось познакомить  ее со всеми своими любимыми музы произведениями, ввести в тот мир, в котором жил он сам потому-то он и приносил ей компакт-диски.
Ему хотелось читать с ней одни и те же книги, любить одни и те же стихи, видеть мир и радоваться ему.
— Неужели это так плохо, Сержинью? — спрашивал он своего друга, делясь с ним своими планами и мечтами, - я хочу ей только добра, только счастья! Ты не можешь себе представить, что я чувствую, когда вижу девушку, которую люблю.
— А ты уверен, что любишь ее? — с сомнением спросил закадычный друг. — Нравиться — одно, а любить — совсем другое. Она же уйдет в монастырь! И что ты будешь делать?
— Не знаю, — с тоской ответил Тьягу. Я и сам все время думаю об этом, она такая мягкая, такая ласковая. Она у меня все время перед глазами.
— Я думаю, что ты любишь ее всерьез, — уважительно вздохнул Сержинью. — Я бы и сам хотел полюбить так, как ты.
Тьягу советовался и с Жуаной, пытаясь понять, что происходит с Сели и что ей может понравиться.
— Вы обе девушки одного возраста, тебе легче понять ее, — говорил он доверчиво, не понимая, что причиняет сердцу бедной Жуаны боль. — Посоветуй, как мне себя вести, чтобы Сели захотелось быть со мной.
Но что могла посоветовать ему Жуана? Она была несказанно рада тому, что Тьягу идет с ней рядом, и ей хотелось бы, чтобы говорили они совсем не о Сели, а о них двоих. Дорогу им преградил хорошенький белый котенок.
— Ах, какая прелесть! — растроганно проговорила Жуана, залюбовавшись тупым носиком и большими глазками маленького перса.
— Вот что я подарю Сели! — радостно объявил Тьягу, подхватив котенка на руки.
Как потом мучилась Жуана, ругая себя за то, что не попросила котенка себе в подарок.
— Почему я его отдала? Почему? — корила она себя. Из-за своих отношений с Тьягу Жуана стала лучше понимать чувства матери. Вот и она страдает точно так же из-за Атилы, и ей становилось очень жалко свою дорогую мамочку.
Атила пропал, и Жанета нигде не могла отыскать его. Квартира, которую он показывал ей как свою, оказалась выставленной на продажу агентством по недвижимости, а никакого другого адреса у Жанеты не было. Когда, пропустил несколько дней из-за того, что никак не могла привести свои нервы в порядок, Жанета вернулась в школу танцев, Жизела сказала, что все у них в порядке, появилось два новых ученика, и они внесли плату вперед, остальные ученики ходят исправно, кроме одного — Атилы, он вдобавок взял из кассы триста реалов и исчез, не вернув долга.
— Этот долг я ему простила, — устало сказала Жанета и, надев на лицо дежурную улыбку, пошла заниматься.
Она кружилась как заведенная, стараясь усталостью отогнать от себя неотвязные мысли, а мысли были об одном: где разыскать Атилу? Жанета думала, что он уже нашел себе другую, смотрит ей в глаза, говорит ласковые слова, ласкает, и от одного этого ей хотелось горько плакать.
Неизвестно, стало ли бы ей легче, если бы она увидела, как несчастный Атила сидит у стойки бара и опрокидывает один стакан за другим, не в силах справиться со свалившимся на него несчастьем — он не притворялся, не лгал, когда говорил слова любви Жанете, он, в самом деле, любил ее.  Любовь, наконец, поймала в ловушку того, кто так долго и безнаказанно пользовался ею в корыстных целях. Для обманщика настал наконец час расплаты, и он был вдвойне горек, потому что не оставлял ему никаких надежд.
Мать и дочь, Жанета и Жуана, теперь частенько сидели, обнявшись. Одна думала об Атиле, другая - о Тьягу.
А Тьягу по-прежнему думал только о Сели и был счастлив, что увидит ее, шагая поутру с корзинкой в направлении ее дома.
Онейди удивилась, увидев нежданного посетителя, но то показал ей жителя корзины, и она с улыбкой закивала, показывая рукой на дверь комнаты Сели.
Сели стояла на молитве, глаза ее были полны слез. Она просила, чтобы добрый Иисус ответил на ее горячую молитву, и вдруг прямо перед ней появился пушистый белый котенок, который косился на нее, смешно перебирая своими толстыми лапками.
Котенок был настоящим чудом, и Сели замерла от восторга, а потом нежно и бережно прижала пушистый комочек к сердцу. Ей так не хватало живого тепла! Как она любила всех животных, живших в монастыре! Как скучала без своего Карла Великого! Так что это? Неужели ответ на ее молитву?
Сели повела глазами по сторонам и у приоткрытой двери увидела счастливое улыбающееся лицо Тьягу. Ах, вот оно что! Опять соблазн! Сели отвернулась, но выпустить из рук беленький пушистый комочек не смогла. Так она и молилась, прижав его к груди и прося дать ей ответ.
Тьягу спускался по лестнице и впервые улыбался во весь рот. На этот раз он сделал Сели настоящий подарок, к тому же он сможет навещать его, должен же он знать, как поживает его питомец.
У дверей он столкнулся с Жулией и не мог не поговорить с ней.
— Жулия, почему Сели так рвется в монастырь? — спросил он, надеясь разрешить, наконец, свое недоумение. — Может, с моей стороны это нахальство, но я уверен, что я ей нравлюсь, а сам я ее люблю безгранично и никогда бы не обидел.
Жулия с сочувствием посмотрела на пылающее лицо юноши, который буквально у нее на глазах превращался в мужчину.
— Понимаешь, Сели выросла и воспитывалась в монастыре, она жила там с раннего детства, с тех пор, как умерла наша мама. Ничего другого она не знает, она привыкла к мысли, что будет монахиней. Но настоятельница прислала ее в Рио, чтобы проверить, в самом ли деле для нее это — признание.
— Значит, сама настоятельница сомневается? — обрадовался Тьягу. — А ты как думаешь?
— У нас есть время, — осторожно сказала Жулия. — На твоем месте я бы не отступала. Может, она сама поймет, что монастырь ей ни к чему.
— Ты настоящий друг, Жулия! Спасибо тебе!
А Жулия подумала, что ей нужно поскорее позвонить настоятельнице и перевести Сели в коллеж в Рио.
Окрыленный, Тьягу заторопился домой, безнадежность, в которой он жил все последнее время, сменилась самыми радужными надеждами.
Все обитатели дома Монтана приняли близко к сердцу появление нового жильца. Его приняли в члены семейства и стали гадать, какое дать ему имя.
— Я бы предложила назвать его Неженка, он словно белая пена, — говорила Онейди.
— Да не, он Усатик, а то и Жулик, — рассмеялся Алекс, показав, как котенок пытается стянуть кусочек 6рынзы, стоило поставить его на стол.
Сели подхватила котенка на руки.
— А мне хотелось бы для него что-то более романтичное, — мечтательно протянула Бетти. — Он такой красивый! Вот, кстати, и имя неплохое — Красавчик! Садись, Сели, что ты стоишь? — обратилась она к сестре, которая так и стояла неподвижно возле накрытого стола.
— Я поем у себя в комнате, — отозвалась Сели. — А имя Красавчик мне нравится!
— Неужели она так ничего и не ест? Спросила Жулия и обвела глазами всех сидящих за столом. Не было за ним только Отавиу, он тоже лишился аппетита и не принимал участия в семейных трапезах, зато вот уже несколько дней как выходил на прогулку.
— Как положено, в трауре, — сочувствовали ему дочери, глядя вслед. — Как же он переживает из-за мамы! Но папочка у нас сильный, он справится со своим горем, острота пройдет, и его будут согревать приятные воспоминания.
Если бы так! Воспоминания и жгли Отавиу каленым железом, от них он и бежал, надеясь быстрой ходьбой и калейдоскопом впечатлений отгородиться от горькой памяти о своей жене. Но удавалось ему это с трудом. Стоило вернуться домой, и боль снова подступала к горлу.
На этот раз Отавиу не торопился к себе в комнату, так как там он оставался наедине с тем, что хотел позабыть и превозмочь. Он остался с Алексом и Онейди, обсуждая с ними их будущий бизнес. Алекс наконец-то продал драгоценности Онейди, и они собирались купить передвижную палатку, чтобы торговать горячими сосисками.
Во время их разговора в столовую вошла Сели, она хотела подойти к отцу, но не дошла нескольких шагов, пошатнулась и упала. Перепуганные домашние бросились к ней, она была без сознания.
Отавиу вызвал такси, и они повезли Сели в больницу, нужно было срочно выяснить, что с ней, и оказать необходимую помощь. Денег на платную больницу у них не было, поэтому ее отвезли в самую обычную, для бедняков. Но Отавиу ню надеялся, что там его дочери помогут. Он хотел попросить денег у Сан-Марино, но не мог отлучиться из больницы. Алекс отказался звонить Сан-Марино наотрез: кто он такой, чтобы просить у него деньги.
Позвонила Сан-Марино Онейди, она относилась к Сели как к дочери и не могла оставить ее в беде. Сан-Марино вошел во вкус благотворительности и отрядил в больницу Алвару. Отавиу лишний раз отдал должное своему другу - настоящему, который в трудную минуту всегда приходит на помощь.
Разумеется, в частной клинике Сели мгновенно занялся опытный врач. Отавиу с трепетом ждал результата обследования. Он корил себя за то, что уделял так мало внимания своей маленькой Сели, той, что так заботилась о нем и молилась о его здоровье.
Врач поставил диагноз: пневмония. Сели давно подкашливала, но никто не обращал на это внимания. Очевидно, она простудилась в ту страшную грозовую ночь, когда Отавиу постигло его страшное потрясение. Однако состояние больной было тяжелое, так как, несмотря на молодость и здоровье, организм был очень истощен.
— Надейтесь, — сказал врач, — надейтесь. Единственное, что я могу вам гарантировать: ваша дочь находится в надежных руках.
Отавиу поблагодарил, но когда вышел из клиники, то направился не домой, а в церковь, где не был уже с незапамятных времен, может быть, со времен своего детства... Он зажег свечку перед девой Марией и стал горячо молиться за ту, которая сама молилась день и ночь, и после молитвы впервые за многие дни на душе у него стало спокойнее. Отавиу удивился, увидев в церкви и Бетти, его средняя дочь тоже пришла помолиться, она чувствовала себя виноватой, проглядела сестру.
Все в доме Монтана чувствовали себя виноватыми перед милой кроткой Сели, все беспокоились за нее и желали скорейшего выздоровления.
Но больше всех встревожился Тьягу, когда из разговора отца с матерью понял, что Сели находится в клинике. Ни минуты не медля, он помчался к ней. Сердце у него упало, когда он увидел бледную, неподвижно лежащую Сели и, наклонившись к ней, он начал шептать;
— Сели, поправляйся поскорее, пожалуйста! Ты меня слышишь? Это я, Тьягу. Я не могу видеть тебя в таком состоянии. Если с тобой что-то случится, я тоже умру. Выздоравливай! И прости, если я скажу тебе то, что говорить не следовало, но я не могу больше ждать... Если бы т знала, как я тебя люблю! Когда ты, наконец, поверишь, что я никогда тебя не обижу? Я уверен, мы сможем быть счастливыми. Позволь мне любить тебя. Мне ничего больше не нужно, только любить тебя. Только думать о тебе, быть с тобой рядом. Спи, а завтра просыпайся здоровой! Я буду каждый день к тебе приходить.
Сели слышала слова Тьягу, но не обрадовалась им, а пришла в отчаяние. Что же ей делать, если негде укрыться от страшного наваждения, если тот, от кого она бежит, настиг ее даже в больнице?!
Но она была слишком слаба и могла только отчаиваться. Как сквозь сон она видела отца, который сидел у ее постели, потом сестер, они уговаривали отца отдохнуть и дали ему успокоительное, потом Сели сама впала в забытье.
Но ночью внезапно проснулась. Отец дремал рядом на стуле. Странная решимость овладела несчастной — среди этого кромешного мрака она поняла, что должна умереть. Бороться с собой и с любовью Тьягу у нее не было сил, она принадлежала Богу, и значит, должна была идти нему
Сели отворила окно, и в него ворвался холодный ночной воздух, она легла на пол и прошептала:
— Господи! Возьми меня к Себе, я готова, — и потеряла сознание.
Ночью Тьягу приснился страшный сон: Сели звала его, ей было плохо, грозила какая-то опасность. Тьягу проснулся и сел на кровати. Ощущение опасности было так реально, что он не сомневался: Сели в беде. Утром он поехал в больницу и узнал печальную новость — Сели в реанимации, она между жизнью и смертью, врачи делают все возможное для ее спасения, но поручиться ни за что не могут.

0

34

Глава 34
Сан-Марино находился в дурном расположении духа. Еще на праздновании серебряной свадьбы он заметил, что Шику неравнодушен к Жулии, но тогда она отвергла все его притязания, что доставило Сан-Марино немалое удовольствие. Такая женщина, как Жулия, и должна была щелкнуть по носу зарвавшегося репортеришку.
Но на этот раз стал невольным свидетелем их поцелуя, и этот поцелуй не давал ему покоя. Есть между этими двумя что-нибудь или нет?
Дурное настроение Антониу объяснялось еще и недовольством собой, ему неприятна была собственная зависимость от своенравной красавицы.
— Привязанность к этой женщине тебя погубит, — как-то сказал ему Алвару. Разумеется, он имел в виду Еву, на которую так походила его дочь...
— Я знаю, — мрачно согласился с ним Антониу.
И вот теперь он вновь  убедился в правоте своего адвоката, и это было ему неприятно.
Домой он вернул нервный и расстроенный. «Как в худшие времена привязанности к портрету», отметила про себя Гонсала, но все-таки сочла необходимым поделиться с мужем своей заботой. А озабочена она была неприятностями Ирасемы, симпатичной молодой служанки, которая работала у них в доме. Оказалось, что она оставила маленького сына в родной деревне и теперь вынуждена отдать его на усыновление, потому что у нее не хватает денег на его содержание.
— Мне кажется, мы в состоянии помочь, - говорила Гонсала. — Она работает у нас, и мы вполне можем как-то решить ее проблемы, например, платить за содержание ребенка.
— Что? Что? — переспросил Антониу. Он сидел, погрузившись в свои мысли, и не услышал ни единого слова из того, что говорила ему жена.
Гонсала вздохнула, она привыкла к невниманию мужа, но сейчас невольно вспомнила Отавиу. Какой он тонкий и чувствительный человек, как близко принимает к сердцу все, что касается его детей и вообще всех окружающих. Сегодня она лишний раз убедилась в этом. Когда она приехала в больницу, первым, кого она встретила, был Отавиу. Он был потрясен несчастьем с Сели, в глазах у него стояли слезы, когда он повторял:
— Я не должен был засыпать ни на секунду! Я мог понадобиться ей! Я — плохой отец. Все, что произошло на рассвете, было ужасно. Как я мог не доглядеть и позволить ей встать!
А вот Антониу никогда не занимался детьми, пока они были маленькими, он был к ним совершенно равнодушен. Это она с ума сходила из-за кори Арналду, из-за свинки Тьягу…
Разговаривая с Отавиу, Гонсала всякий раз удивлялась тишине и покою, которые нисходили на ее душу. Да, Отавиу был необыкновенным человеком, рядом с ним она не опасалась, что ее застанут врасплох, оскорбят, обидят. Она даже как-то высказала это Отавиу.
— Тебя кто-то обижает? — удивился он.
Гонсала вообще не любила жаловаться, а уж позволить себе пожаловаться на собственного мужа не могла ни при каких обстоятельствах.
— Да нет, разве что сама жизнь, — прибавила она с усмешкой.
— Жизнь обидела и меня, — горячо подхватил Отавиу. — Ева, очаровательная, прекрасная женщина, которую я любил, перестала существовать. Ее никогда и не было, той Евы, которую я любил. Жизнь сыграла со мной дурную шутку, она обманула меня. Я любил свою иллюзию, а не реальную живую женщину, поэтому мне и было так трудно с ней расстаться. Но теперь это произошло, я не хочу думать о прошлом, моя жизнь начинается заново, я только отец и хочу одного — чтобы выздоровела моя любимая Сели!
Вот что вспоминала Гонсала, глядя на занятого своими мыслями Антониу, который, даже не взглянув на нее, отобедал и отправился в свой кабинет.
— Придется еще подождать, Ирасема, — сказала она служанке, которая смотрела на нее страдальческими умоляющими глазами, — сеньор Антониу сегодня очень занят, но я попробую поговорить с ним вечером.
Она и в самом деле нашла минуту и с иронической усмешкой сказала мужу:
— Ты рискуешь своей славой отца народа! Что о тебе скажут, если ты не поможешь простой бедной девушке, живущей в твоем собственном доме?
На этот раз Антониу ее услышал.
— А что там с ней? — спросил он.
И узнав, в чем дело, распорядился:
— Разумеется, помоги ей! Сделай все, что считаешь нужным.
Тьягу не спускался в столовую, не обедал и не ужинал, и Гонсала заглянула к нему в комнату. Он лежал на кровати и смотрел в пустоту.
— Видишь, предчувствие не обмануло меня, мама, - сказал он, — Сели и в самом деле очень плохо, и я молюсь нее, молюсь за нас обоих.
— У нас обоих есть дар предвидения, - задумчиво сказала Гонсала, — и что-то мне подсказывает, что Бог услышит твои молитвы, и Сели поправится. Вот увидишь, Бог тебе поможет, сынок. Одно то, что твой отец устроил ее в лучшую клинику, уже о чем-то говорит.
— Да, я очень благодарен за это папе, — горячо сказал Тьягу. — Он сделал по-настоящему доброе дело! Видишь, и он бывает добрым, чутким, внимательным.
— Конечно, сынок, — с вздохом сказала Гонсала, — и у твоего отца есть много хороших качеств. А пока Сели в тяжелом состоянии и врачи беспокоятся за нее, будем молиться, чтобы она пришла в сознание и выздоровела.
Тьягу кивнул и вновь уставился в потолок.
За Сели молился не один Тьягу, за нее молились и Бетти, и Жулия. Обе они были равнодушны к религии, но в тяжелый час испытаний обратились душой к тому, кто способен творить чудеса и один может поддержать нас.
Жулия отказалась от приглашения Шику, и он ни на чем не настаивал. Он видел, что она не обиделась на него за поцелуй, почувствовав, как он хочет утешить ее и успокоить. Ему показалось, что случившееся несчастье сблизило их, понимал, что Жулии хочется быть поближе к сестре, и оставил ее в холле клиники.
- Если что-то понадобится, звони, — сказал он. — Я буду дома и примчусь в один миг.
Жулия кивнула, прикрыв глаза — да-да, она так и поступит.
Шику вернулся домой гораздо раньше, чем всегда и чем ждал его Раул. Вытянутое лицо Раула сразу показало Шику, что вернулся он не вовремя.
— У меня ужин с Аной Паулой, — объяснил Раул. — Мне надоело гоняться за каждой юбкой, и я решил наконец-то остепениться. Как видишь, мои добрые намерения, и старания не остались втуне, Ана Паула приняла мое приглашение.
— Поздравляю, старик, — Шику похлопал приятеля по плечу, — но, клянусь, я тебе не помешаю, запрусь у себя и носа не покажу!
Раул вздохнул: конечно, было бы куда лучше встречаться с Аной Паулой без свидетеля за стеной, но…
В дверь позвонили, Раул кинулся открывать и с изумлением увидел за дверью целую компанию — первой стояла Ана Паула, а рядом с ней Лусия Элена, дона Жудити м Констансинья. Раул в изумлении отступил.
— Я, кажется, не вовремя, — язвительно сказала Ана Паула.
— Что ты! Что ты! Я так ждал тебя! — воскликнул Раул, бросаясь ей навстречу.
— А я-то считала тебя другом, — не менее язвительно произнесла Лусия Элена, — я не думала, что ты так ловко будешь покрывать походы Шику налево!
Вся компания вошла в квартиру, и Шику едва не застонал, увидев свою матушку и бывшую жену. Однако, взглянув на Констансинью, сдержал свое недовольство.
Выяснилось, что в доме Жудити морят тараканов, поэтому оставаться там невозможно, и все семейство решило переночевать у Шику.
Ана Паула мгновенно поняла, что ей лучше всего ретироваться, она не была любительницей семейных сцен, на которые были такими мастерицами дона Жудити и Лусия Элена. Раул был раздосадован донельзя и мрачно удалился в свою комнату: в кои-то веки он собрался вступить на стезю добродетели, а его заподозрили Бог знает в чем!
Шику с тоской смотрел на свое семейство, а они принялись устраиваться на ночлег.
— Я простая женщина, — говорила дона Жудити, - мелочи меня не беспокоят, и привередничать я не люблю, мне в любом уголке хорошо!
Она внимательно осмотрела комнату Шику и похвалила ее:
— Очень славная комната! Мне как раз подходит!
— В комнате Шику буду спать я, - тут же заявила Лусия Элена. — Как-никак, он — мой бывший, то есть настоящий, то есть отец моего ребенка, вот что я хотела сказать. И поэтому с Шику буду спать я, а не вы!
Тебе он — отец ребенка, а мне родной сын, поэтому на кровати буду спать я. К тому же у меня спина больная, а ты, Лусия Элена, можешь и на диване поспать, раз ты даже не член нашей семьи.
— Как это не член семьи, когда она моя родная мама? — подала голос Констансинья.
- Не член моей семьи, — подчеркнула слово «моей» Жудити, — но, разумеется, она — член твоей.
- На диване я не улягусь, я слишком высокая, — тут же стала возражать Лусия Элена. — Но если Шику будет спать в гостиной, то я согласна.
Шику молча смотрел на спорящих. Он тихо стоял в сторонке и поглядывал на суетящихся женщин. Потом тихонько подошел к комнате Раула и постучал.
— Посидите тихо, пожалуйста, — попросил он, и женщины разом притихли, — мне нужно поговорить с моим приятелем, а когда я вернусь, мы разберемся, кто, где ляжет.
— Уступить постель?! Ну, знаешь! — возмутился спросонья Раул. — Мало того, что разбудил!
— И ты мог уснуть в этом гвалте? Никогда не поверю, — вздохнул Шику. - Уступи всего на одну ночь, а то мы до утра так и будем маяться.
С охами, вздохами, сопеньем и кряхтеньем Раул поднялся и вышел в гостиную.
— Ты, мамочка, будешь спать в комнате Ра уда. — И Шику пригласил дону Жудити в комнату.
Непритязательная дона Жудити тут же устроила Раулу разнос за беспорядок.
— Я просто представить себе не могу, как ты можешь жить среди этого развала, — возмущалась она.
— Могу! — сурово отозвался Раул и прибавил: — Вы меня очень обяжете, если ничего не будете трогать.
Тон его был так суров, что дона Жудити мигом успокоилась и вполне миролюбиво пообещала:
— Конечно, не буду, не беспокойся.
— Вот и прекрасно, — буркнул Раул.
Мужчины подождали, пока улягутся и успокоятся женщины, а затем, поругавшись, какое-то время из-за дивана, улеглись и сами. Улеглись недовольными, раздраженными и точно такими же проснулись.
Стоило Шику открыть глаза, как женщины наперебой защебетали, обещал приготовить ему завтрак, напечь печенья, сделать фруктовый коктейль.
— Терпеть не могу фруктовых коктейлей, — огрызнулся Шику и поспешно сбежал на работу. Провести еще и утро в обществе преданных ему женщин было свыше его сил.
Он мечтал повидать Жулию. Стоило ему увидеть ее, как он чувствовал себя омытым живой водой, и он жаждал приникнуть к этому волшебному источнику. Если бы он знал, что Жулия искала его! Она хотела попросить его приехать к Отавиу, которому стало очень плохо после того, как он не уследил за Сели. Единственный, кого он соглашался повидать, был Шику, и Жулия пыталась его отыскать.
Она позвонила ему домой, трубку взяла Констансинья и, осведомившись, кто Шику спрашивает, произнесла вслух: Жулия Монтана.
Жудити тут же вырвала у внучки трубку из рук:
— Алло! Это говорит мать Шику, — сообщила она. - Девочка! Хватит ему названивать, мой сын занятой, порядочный человек, у него нет времени на разговоры с кем попало! Или ты уже забыла, что из-за тебя, его чуть не колумбийские партизаны? Оставь его в покое, ему и без тебя отлично живется! Всего хорошего!
Дона Жудити с чувством выполненного дол гордо положила трубку.
Зато Жулия на другом конце провода еще несколько секунд подержала ее, внимательно на нее глядя, потом тоже опустила на рычаг и сказала:
— Ненавижу Шику Мота! И все, что с ним связано!

0

35

Глава 35
Отавиу смотрел на изможденное лицо дочери, посиневшие губы, подрагивающие во сне веки. Он чуть не застонал, едва увидел иглу, пронзившую руку Сели. Только бы она осталась жива, только бы эти капельницы, наконец, помогли ей! Отавиу попытался вспомнить какую-нибудь молитву, но на поверхность всплывали лишь отдельные бессвязные слова, которые, как он ни силился, не желали складываться в ладные молитвенные строки. Он опять почувствовал себя бессильным — бессильным вспомнить молитву, бессильным помочь дочери, бессильным уберечь ее от невзгод и болезней.
Его потерянный взгляд встретился с напряженным взглядом Жулии, внимательно следившей за ним. «Ну  вот, вдобавок ко всему напугал и Жулию!» Отавиу взъерошил волосы и улы6нулся дочери.
— Все будет хорошо, Жулия. Только бы Сели выкарабкалась. Но она сильная девочка, да и все мы так поддерживаем ее.
На последних словах Сели приоткрыла глаза, и Отавиу воспринял это как доброе предзнаменование.
Оно и вправду было добрым. Уже к утру следующего дня Сели стало лучше: упала температура, анализ крови показал хоть незначительное, но все же снижение лейкоцитов, а это означало, что болезнь отступает. Девушка медленно пошла на поправку. Появился аппетит, за ним прибавилось и силенок, и она уже пыталась ходить по палате.
Отавиу с радостью отмечал все приметы выздоровления и был готов часами обсуждать их с матушкой-настоятельницей. Именно на эту немногословную женщину возлагал Отавиу особые надежды, понимая и оценивая ее благотворное влияние на Сели. Физически Сели крепла на глазах, так что не прошло и десяти дней, как лечащий врач разрешил семье Монтана забрать Сели домой, пожелав девушке на прощание бодрости и энергии. Отавиу мысленно присоединился к словам доктора: младшая дочь по-прежнему выглядела подавленной и грустной. Отавиу нередко казалось, что Сели плачет, и это повергало его самого в отчаяние и уныние. Старшие сестры, особенно Жулия, всячески старались поддержать младшую, но отец понимал, что ни Жулия, ни Бетти не знают тех слов, которые сейчас необходимы Сели. Их знают мать-настоятельница да девушки-монашки, что приехали вместе с ней навестить Сели и поддержать ее. В их присутствии она оживала, присоединялась к их ежеутренним и вечерним молитвам, с наслаждением слушала матушку, читавшую наставницам Евангелие. Да и Отавиу не раз ловил себя на мысли, что ему самому приятно присутствие в доме этой степенной, мудрой женщины, так по-матерински нежно относящейся к одной из своих послушниц.
Вот молоденькие сестры-монашки, поселившиеся вместе с настоятельницей монастыря в доме Монтана, нередко загоняли его в тупик, и Отавиу, уже считавший себя абсолютно здоровым, готов был немедля бежать к доктору.
Монашеские одеяния делали неразличимыми сестер Луизу и Ирени, а сестра Жуссара была копией сестры Зилды. Договорившись утром музицировать с сестрами Лизой и Жуссарой (Отавиу предусмотрительно записал в блокнот имена монашек — любительниц музыки, хотя про себя не без гордости отметил, что запомнил их с первого раза) вечером он решил уточнить время концерта и репертуар.
— Сестра Луиза! - окликнул он монашку, сидящую с молитвенником в кресле. — Думаю, что мы встретимся в шесть часов...
— Но меня зовут сестра Ирени. — Монашка вскинула на него удивленные глаза.
Отавиу смутился, потянулся за блокнотиком с памятью, быстро перелистал его и нашел собственноручно сделанные записи: «Сестра Луиза и сестра Жуссара».
— Извините, верно, я ослышался или неправильно записал. — Отавиу покрутил в воздухе блокнотик. — И, тем не менее, что мы будем вечером играть? Я предлагаю остановиться на «Аве Мария»
— Но я не играю на пианино...
Ее зовут Ирени, и она не играет на пианино... Господи! С кем же я говорил утром?
Отавиу снова стал листать заветный блокнотик в поисках телефона доктора Сисейру.
Его отвлек нежный девичий голос:
— Сеньор Отавиу, в шесть часов вечера вас устроит?
Отавиу поднял голову: перед ним стояла милая сестра Луиза. Или сестра Жуссара? А может быть, ее зовут Ирени? Или Зилда?
— Простите, я плохо вас понимаю. В чем меня должно устроить шесть часов?
— Но мы же договаривались утром о дуэте... — Девушка явно выглядела растерянной
- Но вы же не умеете играть...
Девушка испуганно направилась к стоящей поблизости подруге, и до Отавиу долетели слова: «Бедненький, странный, за него помолимся...»
Отавиу спустился в холл и наткнулся на тех же самых девушек в темных одеяниях, которых только что оставил в гостиной на втором этаже. Он попытался выяснить, каким образом им удалось так быстро оказаться в холле, но их изумленно-испуганные взгляды заставили его замолчать и отступить в сторону комнаты Алекса и Онейди. Отавиу постучал в дверь и вызвал Онейди в коридор.
— Что-то случилось? — Онейди запахнула халат и поправила растрепавшиеся волосы.
— Прошу тебя, загляни в холл и скажи, сколько там монашек?
Онейди покорно исполнила просьбу хозяина.
— Я вижу двух...
— А мне кажется, что их здесь не меньше четырех... Наверное, я сошел с ума...
Женщина взяла его под руку, отвела на кухню, приготовила кофе и достала из шкафчика миндальное печенье.
— Вот, ваше любимое!
Отавиу пил кофе, слушал щебетание Онейди и наблюдал в окно за Сели и матерью-настоятельницей, бродившими под руку по саду. Отавиу было жаль дочь, ведь монашки завтра покидали Рио, и это была одна из последних их прогулок. Внезапно перед глазами Отавиу встала Ева, нежно прижимающая к себе Сели... Господи, за что ты так наказал мою дочку, лишил ее материнской ласки и заботы? Чем я, чем Ева провинились перед тобой, что ты так сурово наказал нашу дочь?
— Сеньор Отавиу! — услышал он за спиной тихий голос матушки. — Простите за то, что нарушаю ваш покой, но пришло время проститься, завтра мы уедем очень рано…
Отавиу поднялся ей навстречу:
— Не знаю, как и благодарить вас за вашу доброту…
— За доброту не благодарят... Она ведь от сердца идет! Отдавать не менее приятно, чем получать, так что не за что меня благодарить.
— Верно. — Отавиу склонил перед матушкой голову. Тогда позвольте мне пригласить вас приехать к нам еще. Ведь столько времени отдали Сели, что город не успели посмотреть, нигде не были, кроме дома и клиники.
— Приедем. Я хочу, чтобы и другие мои послушницы знали не понаслышке о жизни, что течет за стенами монастыря. С людьми достойными познакомятся и поймут, что и в миру можно жить, следуя заповедям Христа.
Матушка не успела договорить, как к ее груди приникла Сели и умоляюще подняла на нее свои серые печальные глаза.
— Матушка, пожалуйста, возьмите меня с собой!
Отавиу подошел к Сели и попытался притянуть ее к себе.
— Девочка моя, неужели тебе так плохо с нами?
Сели оторвалась от монашки и встала между ними. Отавиу увидел, как слезы заблестели на глазах дочери.
— Нет, папочка, дело в другом...
Теперь уже сама матушка обняла Сели и, прижав ее к груди, тихо сказала:
— Твои слезы — верное подтверждение моей правоты. Твое место здесь. Живи здесь, дочь моя, а Бог не оставит тебя, укажет верный путь...
Все последующие после отъезда монашек дни Отавиу не оставлял Сели своим вниманием. Только старался не особенно докучать ей. Но когда дочь приходила к нему, усаживалась рядом, Отавиу позволял себе пофилософствовать, стараясь вызвать Сели на откровенность, разговорить ее, а главное, понять, что стоит за ее всегдашней печалью. Она ведь так молода, так хороша, так любима всеми, она преодолела такие испытания, перед ней открыты все радости жизни!.. И все это не имеет для нее никакого значения. Абсолютно никакого.
— Ты ведь заново родилась, — он гладил дочку по русым волосам, собранным в скромный пучок, — тебя должна захлестывать радость, а ты не можешь скрыть своей грусти.
— Просто я скучаю по матушке-настоятельнице. Прости меня, папочка! И не думай, что я не люблю тебя. Просто я чувствую себя в Рио не в своей тарелке.
В Рио не в своей тарелке... Отавиу отлично понимал дочь, он до сих пор не мог привыкнуть ни к незнакомому облику родного города, ни к новому облику людей, новой музыке, машинам, словам — всему тому, что принято называть образом жизни.
— У нас много общего... Для тебя чужой Рио, мне незнаком весь мир. Часто я тоже бегу в свою комнату, чтобы спрятаться от непонятного, чужого, но жизнь продолжается. И я делаю усилие, поднимаюсь, двигаюсь вперед, спотыкаюсь и снова иду вперед.
— Я не такая сильная, как ты, папа. И потом, я знаю, что для меня лучшее — уйти в монастырь.
— Ты боишься того, чего не знаешь. Ты и себя не знаешь. Ты не сильная? Да за твоим милым личиком скрывается твердый характер и железная сила воли. Только все это надо направить на пользу себе. И я тебе в этом помогу. Только сначала тебе надо окрепнуть и оправиться после болезни. Но настраиваться на эту новую жизнь ты должна уже сейчас.
— Мне надо будет ходить в коллеж. — Сели подняла на Отавиу глаза, полные слез.
Но Отавиу постарался не заметить их и бодрым голосом ответил:
— И в коллеж, и в кино, и на пляж. Тебе надо заводить друзей, встречаться с молодыми людьми, путешествовать. Не самый плохой рецепт, согласись, дочка!
Отавиу хотел еще добавить про свои планы, но назойливый звонок телефона прервал их беседу.
Отавиу снял трубку и услышал встревоженный голос.
— Я — Элиу Арантес, твой друг...
Это имя ничего не говорило Отавиу, а незнакомец продолжал взволнованным голосом убеждать Отавиу, что им нужно безотлагательно встретиться и переговорить. Это нервозное беспокойство собеседника передалось и Отавиу, он заволновался и оттого сразу же забыл имя собеседника,  стал переспрашивать, потянувшись с карандашом к спасительному блокнотику. Но голос на другом конце провода торопливо попросил записать лучше адрес места встречи.
— Нам необходимо встретиться, сейчас я не моту продолжать разговор...
Отавиу покорно записал продиктованное, подивившись столь неотложному желанию этого неизвестного голоса увидеться с ним. Где-то в темных глубинах памяти пробивалось смутное воспоминание, связанное с именем этого человека. Отавиу замер у телефона, потирая виски. Но, как он ни напрягался, память не откликнулась... Элиу Арантес... Если он так хочет меня видеть, я приду! — с этой мыслью Отавиу спустился на кухню, где сразу же включился в разговор Алекса и Онейди, обсуждающих детали их совместного предприятия.
Ничто так не радовало и не возбуждало Отавиу, как разговор с друзьями о новом деле. Здесь ему было все ясно и понятно: хот-доги, фирменный соус Отавиу Монтана, его общительность вкупе с практичной рассудительностью Алекса принесут им грандиозный успех. В этом успехе Отавиу не сомневался ни одной минуты. Монтана поглядел на часы — стрелки показывали 21.30. Он поднялся со стула и заторопился на встречу с Элиу Арантесом.
К завтраку Отавиу спустился в приподнятом настроении. Видеть за столом своих красавиц-дочек, встречать их улыбающиеся взгляды, обращенные к нему, слушать неторопливый голос Алекса, пить вкусный кофе, сваренный заботливой Онейди, — Господи, да он, Отавиу Монтана, может считать себя просто счастливчиком!
Он нежно погладил тонкие пальчики Сели, подмигнул радостной Бетти, попытался отвлечь от грустных мыслей Жулию.
— Представляете, вчера я встретился со своим другом, сейчас вспомню его имя, — Отавиу было потянулся к блокноту, но тут же остановился: — Вспомнил! Элиу Арантес!
— А кто он такой, папа? — Элизабети подняла на него свои сияющие глаза.
Отавиу на секунду смутился.
— Такой видный господин -  Еще он сказал, что он мой друг. Алекс, — Отавиу с надеждой поглядел на приятеля, — ты помнишь Элиу Арантеса?
— Что-то припоминаю, — неуверенно пробормотал Алекс.
— Знаете, — Отавиу понизил голос, — я заметил одну любопытную вещь. У моего друга были наклеенные усы. Я сразу это заметил. — Отавиу обвел всех победным взглядом.
— Расскажи-ка нам поподробнее об этой встрече, папа. — Жулия осторожно откусила кусочек горячего тоста.
— Мы разговаривали очень мало. Он сразу подошел ко мне, назвал меня по имени и попросил разрешения меня обнять. И я разрешил.
— А потом? Что было потом, папа? — Жулия ободряюще улыбнулась отцу. — Тебе надо тренировать память. Вспоминай подробно.
— Потом? А-а, он попросил у меня прощения за то, что когда-то сделал. Или собирался сделать?
— И что же он сделал?
— Мой друг не успел объяснить. Подъехала какая-то машина, из нее вышла симпатичная девушка, ее сопровождали несколько мужчин. Кажется, это была дочь Элиу Арантеса, во всяком случае, она называла его «папа». Он не очень обрадовался, когда увидел ее, почему-то сразу заторопился… И мы не успели поговорить. Должен сказать: мне ужасно не понравились эти мужчины, что приехали вместе с его дочерью, ужасные типы. — Отавиу поднялся.  – Я устал от этой тренировки памяти. Мне надо прилечь.
Он проспал несколько часов и, проснувшись, долго не мог понять, который час и почему так тихо в доме. Отавиу накинул кофту и повернулся к зеркалу. На него заспанный, взъерошенный мужчина. Монтана попробовал пригладить волосы рукой, но они упрямо продолжи топорщиться в разные стороны. Тогда он полез в карман за расческой, но вместо расчески его пальцы нащупали какой то металлический предмет. Отавиу поднес его к глазам. Совершенно незнакомый ключ от неведомой ему двери. Он ощутил тревогу, исходившую от этого серебристого ключика, неизвестно как очутившегося у него в кармане. Отавиу покинул комнату, спустился в гостиную и оклику поочередно дочерей. Дом ответил гулкой тишиной. Отавиу торопливо взбежал по лестнице и решительно толкнул дверь, ведущую в комнату Онейди и Алекса.
Супруги, обнявшись, лежали в постели. Поняв, что нарушил любовную идиллию, Отавиу повернул обратно. Но ключ жег ему ладонь. И он, многократно извинившись, постучав, отворил дверь в комнату друга. Алекс уже сидел в кровати, застегивал на груди рубашку.
— Мне очень неловко, Алекс, Онейди. Но не волнуйтесь, завтра, возможно, я уже ничего не вспомню... Даже если буду помнить, то все равно скажу, что не помню. Так что вы не стесняйтесь меня. — Отавиу совершенно запутался и забыл, зачем ворвался в супружескую спальню. Он разжал руку, и на пол упал ключ. — Господи, Алекс, я в полном замешательстве вы не знаете, откуда у меня этот ключ?
Супруги отрицательно покачали головами.
— Может, я нашел его на улице?
Онейди и Алекс дружно пожали плечами, и Отавиу грустно поплелся к себе: он так радовался, что память возвращается к нему, но радость оказалась преждевременной.
Последняя надежда была на дочерей, и он стал с нетерпением их дожидаться. К вечеру одна за другой дочери появились в доме.
Отавиу вошел в спальню девочек и порадовался, что застал их всех вместе. Он приступил к расспросам, показывая им поочередно ключ, но громкие звуки гитары, сопровождавшие чье-то пение, мешали ему сосредоточиться. И, тем не менее, он остановил Жулию, предложившую закрыть окно.
— Это серенада! — Отавиу уже забыл о ключе, с восторгом прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы. — Неужели в девяносто девятом году я слышу серенаду — песню моей молодости?
— Серенада? — хором переспросили девушки. Элизабети и Сели немедленно оказались у окна.
Выглянул и Отавиу: внизу стоял небольшой ансамбль из двух гитаристов и одного солиста. Монтана приветственно взмахнул рукой: он был рад видеть своего друга Шику Мота, распевающего серенады.

0

36

Глава 36
Жулия словно окаменела.
— Пусть Шику видит, что ты слушаешь его. — Отавиу легонько подтолкнул ее к окну.
Жулия стояла как вкопанная.
— Нет, такая серенада заслуживает более серьезной награды: спустись и поцелуй этого парня, сестренка. Элизабети игриво тряхнула копной светлых волос.
Даже скромница Сели и та не удержалась совета: выйти на улицу и поблагодарить Шику.
На шум прибежал Алекс и тут же присоединил свой голос к общему хору:
— У серенад есть свои правила: ты обязана выйти, потому что это песня — для тебя!
— Ну, все, хватит! - В сердцах бросила Жулия. Я выйду, только потом не вините меня! — Она громко хлопнула дверью и вышла на улицу.
Под ее гневным взглядом Шику немедленно замолчал, хотя гитаристы все еще продолжали наигрывать.
Легкая улыбка пробежала по лицу Шику, Жулия почувствовала, что тонет в нежности его бархатных глаз, но все же совладала с собой. Словно со стороны она услышала свой строгий голос, требующий прекратить безобразие. Улыбка немедленно сползла с лица Шику, он пытался скрыть свою растерянность, шутил, а заодно пытался понять, насколько серьезна строгость Жулии.
— Какая муха тебя укусил? Это прекрасная музыка... — Шику окинул Жулию долгим взглядом. Что с тобой происходят?
Жулия чувствовала себя безмерно усталой. Перед глазами неизвестно почему вдруг возникла несчастная Сели; потом пронеслись тревожные мысли о встрече отца с Элиу Арантесом... Она вспомнила о ненаписанной статье... Ей нужно работать, а вместо этого она стоит здесь и под прицелом десятка глаз изображает любящую девушку, свято чтящую традиции исполнения серенад. С нее довольно!
— Послушай, Шику Мота. Все было замечательно, большое тебе спасибо... Теперь ты можешь катиться отсюда с чистой совестью на все четыре стороны. Будь добр, исчезни с моих глаз, а еще лучше — из моей жизни вообще!
Шику пытался удержать ее, требовал объяснения, но Жулия твердым шагом двинулась к дому, лишь коротко бросив на ходу;
— Я не нуждаюсь в твоей любви!
Жулия поднялась в гостиную и, натолкнувшись на осуждающие взгляды родных, сказала, как отрезала:
— Я больше не хочу слышать имя Шику Мота в этом доме! Спокойной ночи! — Она повернулась к двери и уже на выходе услышала голос Бетти:
— Страх жить, любить и быть любимой -  это наше фамильное заклятие!
...Жулия долго ворочалась в кровати, перебирая в уме сначала события уходящего дня, а потом и всех предыдущих дней. Она думала о сестрах, о том, какие они разные и как по-разному не просто складываются их жизни. Вот Сели: с ней предстоит еще немало повозиться устроить в коллеж, найти ей друзей, но основная задача — помочь девушке найти свое место в этом незнакомом, а потому и непростом для нее мире. Перед глазами Жулии встало по-детски трогательное личико младшей сестры, заливающееся краской от любого намека Бетти на чувства Тьягу. Жулия была согласна с Бетти: Сели избегает влюбленного в нее юношу лишь из-за боязни покинуть свою скорлупу... Собственно, и монашеская обитель притягивала Сели не более как надежное убежище, где можно было бы укрыться от враждебного ей мира.
«Глупая, милая девочка». - Жулия повернулась на другой бок и вспомнила слова матушки-настоятельницы: отказываясь от мирской жизни, ее хотя бы надо немного знать, чтобы после не мучиться напрасными сожалениями о потерянном навсегда... Жулия разделяла мнение мудрой монашенки на все сто процентов, но что-то в этих словах больно задевало ее, словно касались они не только Сели, но и ее лично.
Неужели Бетти права и она, Жулия — журналист, современная женщина, находящаяся в самой гуще событий, — такая же трусиха, как и серенькая мышка Сели, стращавшаяся всего и всех? Но та хоть любит Бога, а кого любит она, Жулия? Но сейчас ей не хотелось думать о себе, о своих проблемах, и она стала думать о Бетти.
Вопрос, кого любит Элизабети, не стоял. Ответ на него представлялся Жулии предельно ясным: Бетти любит мужчин, предпочтительно красивых и молодых, обязательных и щедрых. В настоящий момент наиболее полно всем этим критериям отвечал Арналду Сан-Марино, и Бетти не делала секрета из своих планов — заполучить красавчика в свои сети. И, кажется, в ее планах Арналду отводилась роль отнюдь не очередного любовника. Во всяком случае, мечта об обручальном кольце, которое наденет ей на палец старший сын Антониу Сан-Марино, заставила Бетти переменить  тактику ведения любовных войн. Она, не без помощи друга Шику Раула, разработала особую тактику неторопливого движения вперед, постепенного захвата и абсолютного  воздержания. Последнее давалось Бетти невероятными усилиями. Теперь, возвращаясь со свидания, сестра регулярно подставлялась под струи ледяной воды, а на вопросительные взгляды Жулии, смеясь, отвечала:
- Я слишком сильно разогрела себя, надо было затушить пожар....
Жулия невольно улыбнулась, представив себе, как Сели, выслушав очередные игриво-фривольные признания Бетти, срывается с места и бежит поить молоком котеночка, которого ей недавно подарил Тьягу. «Маленькая трусишка, отгораживается от греховных напастей блюдечком с молоком...» Но сейчас, глубокой ночью, наедине сама с собой, Жулия ясно осознавала, что и Сели, и Элизабети, и она сама, Жулия, — все они принадлежат к одной породе женщин — темпераментных, обуреваемых страстями, искренних и готовых на любые жертвы ради любви.
Перед глазами Жулии возник Шику Мота, поющий серенаду, сгорающий от страсти... А ведь все начиналось с нелепого полудетского спора: кто — кого... Жулия победила, но радости эта победа не принесла. Почему?
Внезапно она ощутила себя неким аккумулятором, к которому десятками проводов подключены отец и сестры. Ее энергией возрождается к жизни Отавиу, она направляет Бетти и поддерживает Сели. Жулия видела перед собой Шику Мота и чувствовала только одно: этот симпатичный парень, с которым у нее так много общих интересов и который вовсе не безразличен ей, тоже не прочь подключить к ней свой проводок, на котором болтаются, помимо него, его стервозная мамаша, бывшая супруга и дочь-подросток. Нет, с нее достаточно обязательств перед собственной семьей, а любовь пока не для нее. Сейчас ей нужен не пылкий певец дурацких серенад, а надежный советник, крепкое мужское плечо, на которое можно было бы переложить часть непростых проблем. Уже засыпая, Жулия решила завтра же встретиться с Сан-Марино и рассказать ему о появлении Элиу Арантеса.
Эта мысль не оставила ее и утром, и, выбран минуту, когда рядом никого не было, Жулия набрала номер Сан-Марино. К телефону подошла Гонсала, и Жулия терпеливо отвечала на ее расспросы о здоровье Сели и Отавиу и обо всем том, что составляет предмет насущных интересов скучающей женщины. И все же Жулия, улучив момент, попросила передать сеньору Сан-Марино ее просьбу:
— Мне очень нужно повидаться с ним...
— Конечно, дорогая. Как только он появится, я передам о твоем звонка. Обнимаю тебя! Всем привет!
Жулия едва успела повесить трубку, как в столовую впорхнула Элизабети. Капельки воды искрились в ее ниспадающих на плечи волосах, свежий румянец играл на щеках, глаза сияли молодостью, здоровьем, предвкушением радостного дня.
— У меня есть что-то, способное развеселить мою строгую сестрицу. — Элизабети уселась напротив Жулии и протянула ей плитку шоколада. — Если отказываешься от сладостей любви, съешь  хоть шоколадку.
— Ты не забыла мою просьбу — не говорить о Шику? - Жулия постаралась сразу оборвать сестру и закончить неприятный разговор.
Элизабети обиделась:
— Я ведь забочусь о тебе и о твоем счастье, ведь ты моя сестра, и я люблю тебя.
— А кто сказал, что мое счастье -  это Шику? Этого не будет никогда! — Жулия поднялась и стала складывать сумку.
Повисла пауза, которую прервала Бетти:
— Ах, Жулия! Тебе не повезло, в твоей жизни встречались только плохие мужчины. Но они не все такие, уверяю тебя. Просто нужно измениться самой, и тогда изменятся люди вокруг тебя. Посмотри на меня! Раньше кто только ни крутился вокруг меня, но я решила изменить себя, свою жизнь — и возник Арналду! Его не просто завоевать и удержать, но, правду говорят, за собственное счастье надо бороться! И Шику, мне кажется, и есть твое счастье, твоя возможность изменить жизнь к лучшему. — Бетти наклонилась к сестре. — Он очень хороший, Жулия, хотя и у него есть существенный недостаток — он беден, но ведь ты - не я, для тебя деньги не важны...
— Деньги как таковые не важны... Но меня вряд ли можно покорить исполнением серенады под окном. Я хочу видеть рядом с собой сильного, самостоятельного человека... — Жулия замолкла под лукавым взглядом сестры. — Ну что ты так на меня смотришь?
— Ничего. Просто я знаю такого человека. Зрелый, самостоятельный, сильный... Богатый... Обаятельный. И знаешь, как его зовут? Антониу Сан-Марино.
Щеки Жулии залились алым цветом.
— Бетти!
- Я шучу, это ты все воспринимаешь всерьез...
Они сидели в глубине маленького ресторана, составлявшего гордость закрытого клуба, членом которого был Сан-Марино.
Жулия с наслаждением положила в рот серебряной вилкой кусок лангуста и отпила глоток восхитительного белого вина. В зале было прохладно, что в этот жаркий день воспринималось как особая благодать. Где-то вдалеке остались все треволнения и проблемы. Покой и умиротворение окутали Жулию, давая ей столь желанную передышку.
— Сан-Марино, ты уверен, что Элиу Арантес больше никогда не будет беспокоить моего отца?
— Можешь быть спокойной. Вряд ли мы когда-нибудь его увидим: в полиции с ним поговорили как надо, и, надеюсь, отбили всякую охоту соваться в чужие дела. Главное, чтобы он уже не наболтал лишнего твоему отцу. — Сан-Марино кивнул официанту и попросил подать десерт. — Отавиу подробно передал их разговор?
— Насколько он в состоянии это сделать, я не знаю. Он что-то запоминает сразу, что-то вспоминает потом, что не задевает его памяти абсолютно. А про их встречу с Элиу Арантесом он сказал немного: встретились, тот обнял его, попросил прощения — за что, отец так и не понял, потом подъехала машина, в которой находились дочка Арантеса и какие-то подозрительные типы. На этом их встреча закончилась.
Сан-Марино задумался.
— Наверное, в машине были помощники негодяя.
— Я тоже так думаю. Жулия отодвинула опустошенную креманку и потянулась за сумкой. — Спасибо за все, Сан-Марино.
Он накрыл ее руку своей большой и теплой рукой:
— Может, ты хочешь чего-нибудь еще?
Она покачала головой:
— Ты же знаешь, журналисту сидеть на одном месте подобно смерти. — Она на секунду прижалась к его плечу. Я даже не знаю, как мне тебя отблагодарить.
Через она уже стояла на плавящемся от жары асфальте и пыталась поймать такси, чтобы успеть в редакцию на вечернюю летучку. Редакция встретила ее несмолкаемым говором, стрекотом клавиатур и неким непрекращающимся движением сродни броуновскому — появлением людей, мельканием лиц,  шуршанием бумаг, хлопаньем дверей, передвижением стульев. Иногда эта суматоха раздражала Жулию, чаще развлекала, но обычно она ее не замечала, потому что сама была ее частью, плотью от плоти.
На столе у секретаря лежала верстка ее статьи, и Жулия принялась читать и править.
— Хорошо, что я тебя застал. Нам нужно поговорить, - Жулия нехотя оторвалась от чтения.
— Я думала, что мы уже все сказали друг другу, Шику Мота.
— Не беспокойся, я не собираюсь раздражать тебя разговорами о моих чувствах. Скажу честно, я тоже от всего этого устал, — Шику протянул руку и положил ей на плечо, — или почти устал. Давай отойдем в сторону. — Он взял ее за руку и потянул за собой в дальний конец редакционного коридора.
— Расскажи мне, что ты знаешь об Элиу Арантесе, адвокате твоего деда. Мне кажется, он наведет нас на верный след, и мы, наконец, получим ответы на все наши вопросы.
Жулию будто стегнули кнутом. Она резко подняла голову и отчеканила:
— Забудь все, что касается моего деда, если ты друг моего отца и если у тебя есть хоть капелька сочувствия к нему.
— Жулия, неужели ты не хочешь знать, что произошло на самом деле? Ты!
— Нет. Что произошло — то произошло: дело прошлое. Мой отец, моя семья — мы должны жить настоящим. — Жулия посмотрела в глаза Шику и с мольбой в голосе произнесла: — Забудь об этом. Сделай мне последнее одолжение.
Шику медленно кивнул головой.
— Спасибо! — Жулия шла по коридору, и, пока она не скрылась за дверью кабинета ответственного секретаря, Шику не сводил с нее глаз. Влюбленных глаз.

0

37

Глава 37
Шику не спеша, брел на работу, пытаясь переключиться на деловой лад. Из-за двери корреспондентского зала доносились громкие звуки музыки, перебиваемые всплесками смеха. Шику настороженно прислушался: сквозь смех до него долетела до боли знакомая мелодия — то была серенада, которую он накануне исполнял под окном Жулии.
Едва он появился в комнате, смех разом смолк. Раул, Дину, скрывал улыбки, склонились над бумагами.
— Вы уже достаточно повеселились. — Шику выключил магнитолу, достал кассету и кинул ее в ящик стола. — Теперь пора и поработать. Раул, Сейчас мы с тобой поедем, мне нужны снимки к статье.
Раул не успел подойти к столу и перекинуться с Шику парой слов, как над ними навис пыхтящий Вагнер и недовольно пробурчал:
— Хватит водить нас за нос, Шику, и болтать о статье, которая вызовет настоящую сенсацию. Где она, твоя хваленая статья? Или никакой статьи нет, и не будет, есть только отговорка, чтобы шататься без дела, когда есть куча срочных заданий. Вот, например, — Вагнер надел очки и стал листать блокнот, — сегодня в пять конференция в Центре социологических исследований...
Шику прикрыл блокнот шефа.
— Вагнер, через полчаса у меня встреча с очень важным человеком. Пожалуй, это ключевая фигура, без нее нам не получить сенсационной статьи, - Шику поднялся и похлопал толстяка по плечу. — Терпение, Вагнер, терпение. Кто спешит, тот проигрывает. — Шику выключил компьютер.  – Раул, бери аппаратуру — и в машину.
Они подъехали к мотелю на окраине Рио и, заняв столик у окна в пустующем кафе, попивали пиво, не сводя глаз дороги, ведущей к мотелю. Время тянулось медленно, и неугомонный Раул уже заскучал и заныл, так что Шику пришлось пару раз одернуть его.
— Хватят скулить! Терпи, вознаграждение будет достойным. Он появится с минуты на минуту.
— Ага, с минуты на минуту, второй час сидим без дела. — Раул с ворчанием принялся расстегивать кофр и доставать камеру. — Что у тебя за зуд к расследованиям, просто мания какая-то. И дело Монтана роешь, и здесь что—то вынюхиваешь.
Шику усмехнулся и повторял слова, сказанные Вагнеру:
— терпи, брат, терпи. Может быть, мы даже будем обласканы с тобой, в качестве премии. — Шику отставил бокал с пивом в сторону и тихо сказал: — А вот и они, Раул. — они указал на обнимающуюся парочку, показавшуюся в дверях гостиницы.
Шику не сомневался в друге и отошел в сторону, чтобы не мешать, ему. Они уже без слов понимали друг друга, Шику лишь попросил Раула сделать несколько крупных планов.
— Сейчас они подойдут поближе, и все будет чудненько. — Раул осторожно приоткрыл окно и пристроился с камерой.
Когда джип, увозящий парочку, скрылся, Шику заторопил приятеля, упаковывавшего технику:
— Торопись, нам надо успеть к началу.
— К началу чего?
— Как чего? Стриптиз-шоу. Я же должен отблагодарить тебя-..
Но визит в стриптиз-бар им пришлось отложить — вежливый охранник в изысканных выражениях пояснил им, что шоу начнется не раньше половины двенадцатого.
Шику посмотрел на часы — оставалась куча времени, и они с Раулом двинули в редакцию. Несмотря на вечерний час, жизнь в недрах редакции бурлила. Они двигались мимо столов, перекидываясь шуточками с Жакесом и Дину, хохмили. Раул остановился у стола Ана Паулы и присел на край, перегородив своими длинными ногами проход.
— Паулиниья, я научился готовить креветок. Учти, прекрасно готовить! Так что, если у тебя разыграется аппетит, приходи ко мне без приглашения.
— Я тоже люблю креветки. — Жакес закатил глаза и облизнулся. — Жди меня сегодня попозже.
— Милый, ты не забыл? Для тебя, их готовит Роналдинью. Боюсь, что мой рецепт тебе придется не по вкусу.
— Просто не представляю, как ты живешь с ним под одной крышей, Шику!
Шику, занятый бумагами, словно не слышал их, зато Раул тут же нашелся с ответом:
— Скажу тебе по секрету, дружок: я очень мягкий.
Шику, наконец, оторвался от чтения и позвал Раула.
— Займись лучше делом. — Он указал ему на коробку с пленкой. — Возможно, это срочно понадобится.
Раул взял со стола отснятый материл и торжественно вручил его Ане Пауле.
— Прими материал, Паулинья. Прояви пленку наилучшим образом и отпечатай. Фотография, возможно, срочно понадобятся Шику.
Как всегда при упоминании имени Шику, Паулинья опустила глаза. Довольный Раул уже готов был выдать следующую остроту, но Шику, видя смущение девушки, одернул приятеля:
— Хватит трепаться!
— Вот именно, хватит трепаться! Шику Мота и Раул Педрейра. Я жду вас у себя. Немедленно. — Тон Вагнера не предвещал ничего хорошего.
Приятели переглянулись и поплелись в кабинет...
Они вышли через полчаса и еще полчаса, сидя баре, обсуждали разговор с Вагнером. Стоило ли посвящать его во все обстоятельства, связанные с получением горячего материала — Шику до сих пор не знал. Но передача компромата на столь серьезную фигуру, как Пабло Фернандес, представлялась ему не самым безопасным делом, и с этой точки зрения поставить в известность редактора газеты было просто необходимо. Риск и так был слишком велик: Пабло Фернандес и его молодчики — люди серьезные, шуток не любят, так что страховка в виде главного редактора газеты казалось не лишней. Раул, несмотря на все свое легкомыслие, слушал со скепсисом доводы друга.
— Зачем было называть ему адрес бара? Явится туда раньше нас, приведет с собой дружков из полиции, кого спросить — он знает, вот и прощай ударный материал.
Шику задумался — сам того не зная, Раул высказал сомнения, мучившие и самого Шику.
— Не забывай, Раул Педрейра, доктор Вагнер готов делить с нами успех, а браться самому за изъятие кассеты, которая была обещана нам, — для него слишком рискованное мероприятие. Он, возможно, придет, но исключительно для того, чтобы посмотреть на все это издали. Все-таки Вагнер на редкость любопытен, хотя и труслив.
— Шику, к тебе пришла сестра — окликнул его на бегу Дину.
Шику поднялся и неспешно зашагал в холл, где его ждала Жанета.
Они не виделись уже несколько недель, нарушив сложившееся правило хотя бы раз в неделю ужинать где-нибудь вдвоем. Шику стремился к этим встречам по многим причинам. Во-первых, он нежно любил Жанету и всегда был рад провести часок-другой в ее компании. Во-вторых, эти ужины позволяли им регулярно обсуждать насыщенную событиями жизнь матери в компании с Лусией Эленой и Констансиньей. Жанета, как женщина, неизбежно знала больше о планах сеньоры Жудити и бывшей супруги Шику, а он хотел быть в курсе их планов — слишком уж деятельными натурами были эти две особы. До определенного момента они тратили свою энергию друг на друга да на воспитание Констансиньи, но с недавних пор наблюдательный Шику стал примечать, что все чаще мать заговаривает с ним о замечательном характере Лусии Элены и о своем желании видеть сына не холостяком, а в семейном кругу. Он отлично знал свою мать, дону Жудити, никогда не ограничивающую себя в желании руководить жизнью детей. Результаты этого руководства Шику сполна испытал на себе и теперь, при всей своей любви к матери, стремился знать о ее планах заранее. В этом Жанета всегда отлично помогала ему. В свою очередь, Шику непременно предупреждал Жанету о готовящихся мероприятиях по наведению порядка в ее жизни. Жудити любила обсуждать проблемы дочери с сыном и наоборот...
Несколько раз за последнее время Шику удавалось выкроить из своего сумасшедшего жизненного графика пару часов, чтобы повидаться с сестрой, звонил ей, даже заказывал столик в ресторане, но она под любым предлогом отклоняла приглашение. Это нежелание видеться с ним, любимым братом, да звенящий счастливый голос явно свидетельствовали о том, что в жизни Жанеты происходят немаловажные события. Но Шику слишком хорошо помнил сестру, страдающую и униженную, и желал уберечь ее от новых разочарований, но чувствовал себя бессильным в этом — Жанета избегала его.
И вот неожиданность: она сама явилась в редакцию, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.
Она поднялась ему навстречу, и, глядя в ее сияющие глаза, Шику все понял без слов.
— Ты приехала сообщить мне, что снова сошлась с этим…  Атилой? — Шику сразу, как только увидел сестру, догадался, зачем она приехала. Новость не обрадовала его, хотя он всей душой был бы рад счастью Жанеты. Но Атилу он не любил, не понимал и не принимал.
— Я не выдержала... Да и все мои старания выкинуть его из головы, вычеркнуть из моей жизни были напрасными. Тебя смущают все эти рассказы про его увлечения? Я воспринимала и воспринимаю их спокойно. Атила, в сущности, большой ребенок, который очень... очень привязан ко мне. Теперь, когда мы снова...
— Жанета…
— Я достаточно настрадалась за те дни, что провела без него. Ты же сам все знаешь, насмотрелся на мои слезы. — Жанета припала к груди брата. — Я слишком привыкла к тому, что рядом есть нежный, веселый человек, с которым мне очень и очень хорошо. Я с ним счастлива, Шику! Посмотри на меня, я бы умерла, если бы он исчез навсегда, я бы даже спустилась в ад, чтобы найти его и быть рядом с ним...
Шику отошел к окну и долго смотрел вниз — на гудящий поток машин, на изгиб залива, на растянувшуюся, словно разморенная змея, Капакабану. Разглядел он и стоящую у подъезда машину сестры, из открытого окна которой свешивалась мужская рука.
— А ты не думаешь, что создаешь себе проблему на всю оставшуюся жизнь? Атилу может оказаться непосильной ношей.
— Атилу может обладать всеми пороками, какие только есть на земле. Но для меня это ничего не меняет. Пойми, Шику, он — мой единственный мужчина, для меня не существует никого другого. Моя судьба — быть рядом с ним.
Шику понимал, что всякое его слово, сказанное сейчас против Атилу, пройдет мимо Жанеты. Она уже приняла главное решение, и сейчас она не ищет совета у брата, она извещает его о принятом решении. Что ж... Шику поднялся:
— Мне пора. Дела.
— Погоди! — Жанета тоже встала. — Не хочу, чтобы между нами возникло непонимание. Пойми: ведь я тоже не святая. Быть его судьей не хочу, да и права не имею — своих грехов девать некуда.
— Я тоже не собираюсь спускать с него шкуру... — грустно улыбнулся Шику.
Жанета чутко уловила перемены в настроении брата: он пошел на попятную, и открытый конфликт с Атилу в его планы не входит.
Жанета прильнула к брату.
— Поверь, все будет хорошо. Атилу дал слово, что больше не будет играть. Он по-настоящему раскаивается. — Жанета замолчала, будто рассматривала сновавших туда-сюда людей. — Атилу любит меня. Он сам хочет сказать тебе об этом. Пожалуйста, поговори с ним, он ждет тебя в баре Тиао.
Шику с грустью посмотрел на сестру, но упираться не стал и, влекомый Жанетой, уже через несколько минут входил в бар Тиао Алемау. Шику любил это уютное местечко недалеко от редакции. Сотрудники «Коррейу Кариока» здесь часто выпивали по маленькой, встречались с людьми, обсуждали редакционные проблемы. Теперь вот навстречу Шику поднялся сердечный друг сестры.
Они говорили недолго. Шику сразу оборвал Атилу, пытавшегося исповедаться ему:
- Мне ничего не надо объяснять. Если Жанета простила тебя, я не буду в это вмешиваться. Она взрослый человек и знает, чего хочет.
— Но ты должен знать, как я люблю ее...
Шику жестом остановил Атилу:
— Я пришел сюда по ее просьбе. Ты для меня пройденный этап, но она действительно тебя любит.
— Ты увидишь, я сделаю ее счастливой!..
Шику неторопливо допил пиво.
— Именно на это я и надеюсь, я очень надеюсь, Жанета будет счастлива с тобой. Она заслужила это счастье, хотя ей предстоят еще объяснения с матерью и дочерью. Я хочу, чтобы ты знал: ей придется многим пожертвовать, чтобы жить той жизнью, которую она выбрала.
— Я люблю твою сестру, Шику, и постараюсь доказать это и твоей матери, и твоей племяннице.
Шику поднялся.
— Дам на прощание тебе один совет. Не переступай черты. Если я увижу слезы на глазах сестры, я покончу с тобой. Понятно?
— Понятней не бывает.
По дороге в редакцию Шику все еще обдумывал решение Жанеты вернуться к этому проходимцу. Как бы он, Шику Мота, ни относился к Атилу, сестра прямо светится от счастья. Конечно, ей было важно, как он, ее брат, отнесется к такому повороту ее жизни — иначе, зачем ей было приезжать сюда? Шику подумал о Жуане: девушке, конечно, будет нелегко жить под одной крышей с Атилу. Шику дал себе слово, что не даст племянницу в обиду.
Вся без исключения редакция с удовольствием наблюдала за Раулом и Аной Паулой, которая уже четверть часа колебалась, принимать или нет цветы, преподнесенные ей влюбленным фотографом. Дину, Зезе, Жакес, Эм-Си, забросив свои дела, наперебой давали советы Паулинье и морально поддерживали Раула.
Наконец все благополучно разрешилось: Ана Паула взяла букет и даже, по настоянию зрителей, наградила галантного фотографа поцелуем
Раул, сраженный невиданным успехом, а еще более уничижительным взглядом Шику, поплелся в лабораторию за отснятым материалом. Ана Паула, приткнув букет в первое попавшееся место, подошла к столу Шику.
— Давай-давай, занимайся Раулом. Ему пора остепениться, а для тебя он готов на все. — Шику не без удовольствия оглядел ладную фигурку девушки.
Паулинья резко вздернула голову;
— Зачем ты так шутишь?! Ты же знаешь, что я мечтаю о другом...
Шику ласково остановил ее:
— Ана, ты заслуживаешь гораздо лучшей доли, а тот, о ком ты мечтаешь... Послушай меня. — Шику старался говорить как можно убедительнее. — Обрати свое внимание на Раула. Он, при всех его недостатках, парень славный. Поверь мне.
Девушка невесело усмехнулась;
— Вот и он говорит, чтобы я ему верила. Но я не верю: слишком он старается. — Девушка подняла на Шику свои огромные шоколадные глаза. — Если бы на его месте был ты... Шику, у меня действительно нет никаких шансов?
Шику посмотрел на часы.
— У тебя есть стопроцентный шанс выпроводить меня отсюда. Где этот Раул? Нам уже давно пора быть в условленном месте.
На освещенной маленькой сцене танцевала Клеопатра. Ее движения, удивительным образом сочетавшие в себе чувственность и целомудрие, производили на зрителей необыкновенное впечатление. Шику, достаточно искушенный в откровенных зрелищах, впервые видел такое. Внутренний жар и внешняя холодность, раскрепощенность движений и сдержанность чувств — Шику еще долго пытался определить секрет производимого эффекта. Но что-то неуловимо знакомое было во всем облике танцовщицы, в плавных поворотах головы, изгибе рук... Все это казалось Шику безумно знакомым.
— Ты узнал ее? — с трудом удерживаясь в границах шепота, проговорил Раул. — Не знаю, что она делает здесь, но ее танец — просто сумасшествие. — Он в экстазе пнул Шику по ноге. — Она танцует лучше, чем сама Ванесса Уау... На это невозможно смотреть спокойно, Шику... Перед этим невозможно устоять. Шику, согласись, что это по-настоящему здорово!
Шику молча смотрел на сцену, пытаясь хоть как-то осмыслить происходящее. Наконец, когда Раул в очередной раз пнул его в бок и кивнул на танцующую девушку, не выдержал:
— Стерва! Настоящая стерва. Я знаю, почему она явилась сюда. Хочет украсть мою тему, сумасшедшая баба. Она, в самом деле, сошла с ума, согласившись выйти на сцену. Если узнают, что она — журналистка, Фернандес просто пришибет ее.
— Никому и в голову не придет, что она не профи. Смотри, как она движется — дух захватывает.
Но Шику смотрел на другую танцовщицу, прошедшую мимо них в сторону кулис.
Шику дернул за руку друга, и они, пригнувшись, стали пробираться между столиками в сторону служебных помещений. Шику торопился: возможность потерять материал представлялась ему очень реальной.
Из-за двери гримерной Ванессы Уау — звезды стриптиз-шоу — доносились голоса, обсуждающие «Клеопатру». Вернее, Ванесса расспрашивала о ней свою приятельницу, которая перекинулась с новой танцовщицей несколькими фразами перед началом шоу. Шику и Раул застыли у двери и настороженно прислушались
— Несла какую-то ерунду, говорила, что участвовала в шоу в Буэнос-Айресе. Прямо-таки горела желанием выступать именно сегодня. Управляющий согласился. Как ты думаешь, Ванесса, она его любовница?
— Понятия не имею, но все это кажется мне очень странным.
Со словами: «Раул, внимание» — Шику постучался и, дождавшись разрешения, распахнул дверь.
В тесной гримерке спина к спине сидели две девушки в накинутых на плечи халатиках, еле-еле прикрывающих обнаженные тела. Шику смущенно потупился, но девушки выглядели совершенно невозмутимыми.
Шику подошел к одной из них — яркой, высокой, с фантастической по красоте фигурой — и присел рядом.
— Есть проблема, Ванесса?
— Да нет, просто обсуждаем новоявленную Клеопатру. Впервые слышу, чтобы нанимали в шоу девушку только потому, что она выступала в неизвестном аргентинском казино, которое никто, кроме нее, не знает.
Раул присел рядом и игриво поправил сползшее плечико халатика танцовщицы.
— Да, но у девушки большой эротический талант. Даже Шику она понравилась, а он у нас известный скромник.
Девушка, подружка Ванессы, засмеялась и вышла из комнаты, оставив Ванессу наедине с гостями. Лишь только дверь закрылась, Ванесса посерьезнела.
— Боюсь, не Пабло ли прислал ее следить за мной.
Шику понимающе кивнул головой.
— Танцует она, конечно, здорово, но твои подозрения справедливы. Ради собственной безопасности тебе лучше держаться от нее подальше. Мой тебе совет: избегай даже разговоров с ней.
Ванесса кивнула и попросила их подождать за дверью. Приятели вышли и остановились у прохода на черную лестницу.
Раул закурил.
— Впервые слышу о казино в Аргентине. Разве они там есть?
— Она решила, что есть, — ответил Шику, ему стало очень страшно за Жулию Монтана.
Ванесса вернулась, и Раул, быстро забыв, что они на работе, начал ухаживать за Ванессой, используя весь свой нехитрый, весь апробированный арсенал: комплименты на грани дозволенного,  немножко развязности, игривый тон, побольше юмора, нахальства — и успех почти наверняка гарантирован. Однако Ванессе явно было не до ухаживаний Раула Педрейры. Она закрыла дверь на ключ, быстро подошла к своей сумочке и протянула Шику дискету.
— Я скопировала все файлы из ноутбука Пабло. А здесь, - она протянула крошечный блокнотик, — все телефоны, имена и цифры из его ежедневника. — Ванесса усмехнулась. Записи вел при мне, думал, наверное, что дура ничего не поймет. Дура не дура, а все поумнее его крашеной блондинки.
Шику листал блокнот, и его бросало в жар. Еще бы! Заполучить все расчеты, имена поставщиков и кредиторов одного из крупнейших мафиози Рио-де-Жанейро! Шику оторвался от блокнота и внимательно посмотрел на девушку:
— Ты уверена, что не передумаешь? Ведь обратной дороги не будет.
— Я знаю. — Ванесса закурила. — Но он предал меня. За что? За то, что я любила его, выполняла все его желания, была предана ему как собака. — Она глубоко затянулась. — Когда-то он уговаривал меня танцевать в этом баре, теперь затанцует сам. — Она засмеялась, потом закашлялась и замолчала, уставившись в одну точку.
— Послушай, Ванесса, ты представляешь, какие проблемы у тебя могут возникнуть? — Раул поддержал друга.
— Мести я не боюсь. Просто не желаю, чтобы все ему сходило с рук, — Ванесса поднялась и прошлась по гримерной, — Я что, постарела? Ужасно выгляжу? — Она остановилась перед огромным зеркалом и внимательно посмотрела на себя. Видно было, что она осталась довольна увиденным. — Нет, он просто предал меня, а предательства я не прощаю!
— Ты просто восхитительна! — Раул встал и поцеловал ей руку.
— Ты думаешь? — тихо спросила Ванесса почему-то охрипшим голосом.
Шику пригляделся: роскошная красотка безутешно плакала, как самая никудышная девчонка.
Раул кинулся искать носовой платок, но поиски затянулись, и Шику снова принялся говорить девушке об опасности и об осторожности, о необходимости избегать всяких незнакомых людей, будь то мужчина, женщина или даже ребенок.
— Помни, любой может быть подослан Фернандесом. И эта новая танцовщица тоже. Держись от нее подальше.
Они стали прощаться.
— Если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где меня искать. Я твой должник. — Шику еще раз проверил, надежно ли спрятаны драгоценные материалы.
— Рассчитывай на нас, даже если вдруг тебе понадобится носовой платок — с сегодняшнего дня он всегда будет со мной. — Раул послал красотке воздушный поцелуй и был вытянут за дверь Шику.
- Пошли быстрей, пока нам не встретилась Жулия.
На следующее утро они появились в кабинете Вагнера ни свет ни заря.
— Что за нашествие в мой кабинет? — Вагнер поверх очков посмотрел на заспанные лица репортеров.
Шику молча уселся в кресло перед столом Вагнера, Раул выбрал стул, стоявший рядом с креслом шефа. Плюхнулся и положил ноги на выдвинутый из стола Вагнера ящик.
— Убери ноги, Раул. Совсем сошли с ума. Врываются без стука, рассаживаются без приглашения, да еще суют ноги мне под нос, бездельники.
— Спокойно, Вагнер, — Раул невозмутимо потянулся, зевнул, — будь снисходителен, я всю ночь трудился в поте лица.
— То, что ты называешь работой, называю безделье.
-  Вагнер, жизнь прекрасна! — Шику открыл настежь окно, и в тот же миг порыв ветра взметнул вверх бумаги на столе редактора.
Вагнер вскочил и неуклюже стал ловить их. Закрыл окно, а Раул помог собрать бумаги.
Вагнер водрузил в кресло свое грузное тело и окинул приятелей взглядом, полным скепсиса.
— Вы, кажется, хватили лишнего. Еще одна подобная выходка, и я выкину вас на улицу, что будет совершенно справедливо.
Приятели переглянулись и хором начали считать:
— Один, два, три...
На счет три они выложили перед Вагнером пакет. Он вытряхнул его, и через минуту Шику услышал торжествующий вопль:
— Шику, Раул, мальчики вы мои золотые! Это суперматериал. Супер! Вы уж мне поверьте. Это настоящая бомба, которая взорвет предвыборную кампанию. — Вагнер принялся давить на кнопки телефона.
Все дальнейшее стало происходить с невероятной скоростью. Шику немедленно был вызван с материалами в офис Сан-Марино. Тот долго листал статью, просматривал распечатки счетов, скривил губы в улыбке, глядя на фотографии Пабло Фернандеса, снятого Раулом в обнимку с пышногрудой крашеной блондинкой. Боб Ласерда, стоявший за спиной Сан-Марино, с трудом радость, возбужденно потирая руки. Шику знал о причинах столь радостного возбуждения иджмейкера Сан-Марино. Еще бы! Получить такой компромат на главного соперника в самый разгар предвыборной кампании в сенат.
Сан-Марино оторвался от чтения, подозвал к себе Шику и ткнул пальцем в статью.
- У тебя есть доказательства?
— Я готов их предоставить в любой момент.
Сан-Марино одобрительно кивнул головой и повернулся к Бобу:
- Мне кажется, это пример настоящей журналистики.
Вагнер не скрывал удовлетворения, будто хвалили лично его, и Шику на какой-то момент показалось, что все происходит не с ним. Этот шикарный кабинет, всемогущий Сан-Марино хвалит его за работу, довольно улыбающийся Вагнер, Боб Ласерда, потирающий от предвкушения победы руки.
— Я могу рассчитывать на первую полосу?
— Почти наверняка. Это сенсация недели. А может быть, даже и месяца. — Сан-Марино поднялся с кресла и протянул руку. — Горжусь, что ты работаешь у меня, мой мальчик. А теперь можешь идти.
Шику заехал в редакцию за Раулом, послушал всегдашний треп, разобрал почту и, поняв, что совершенно обессилен бессонной ночью и визитом к Сан-Марино, решил поехать домой и отоспаться. Раул с удовольствием присоединился к нему. Они проспали часа три, а, проснувшись, долго не могли сообразить, какое время суток. Вставать не хотелось, но голод заставил их вылезти из кроватей. Шику вспомнил, что обещала прийти Констансинья, и, сиди на постели в трусах, раздумывал, чем будет угощать дочь. Из душа доносился голос Раула: «Мы витаем с тобой в облаках...» Шику зажал уши: пение Раула, начисто лишенного слуха, не самое лучшее, что можно слушать спросонок.
— Раул, умоляю, замолчи.
Раул вышел из душа с мокрыми волосами, раскрасневшийся и... возмущенный недовольством Шику.
— Твое дурное настроение утомляет. Даже прекрасное раздражает тебя...
— Прекрасное — имеется в виду твое пение? — А что, соседка не раз намекала, что мне следует петь где-нибудь в кафе или ресторане.
- Я ее отлично понимаю. Почему бы тебе и вправду не пойти куда-нибудь. Туда, где ценят не пение, а крик. Ты не поешь, а орешь.
Звонок в дверь не дал Раулу достойно ответить. Он вопросительно посмотрел на Шику:
— Ты ждешь кого-нибудь?
— Констансинью, но она собиралась прийти позже, - Шику торопливо натягивал брюки.
— Ну, тогда это ко мне. Какая-нибудь соседка просит повторить меня мой хит или лучше исполнить для нее серенаду. Раул распахнул дверь, и Шику увидел Ванессу, стремительно входящую в квартиру.
По ее лицу Шику понял, что произошло нечто непредвиденное.
— Не знаю, откуда он узнал, но меня уже ищут его охранники. — Ванесса судорожно закурила сигарету. — Прости, что пришла к тебе, но мне больше некуда идти.
Шику на мгновение растерялся. Он не исключал того, что Фернандес захочет расквитаться со своей бывшей подружкой, но он не был готов к тому, что Ванесса придет за помощью к нему. Она застала его врасплох. Девушка сидела, низко склонив голову. Шику сочувствовал ей — и врагу не пожелаешь иметь противником Пабло Фернандеса. Куда же деваться этой испуганной, растерянной девушке, разом поблекшей и потерявшей свой шик.
- Раул, - Шику посмотрел на друга, — ты не будешь возражать, если мы оставим Ванессу здесь: мне нужно время, чтобы подготовить документы и достать деньги, — Ванесса должна уехать за границу. Только за пределами Бразилии она будет хоть в относительной безопасности.
Раул подошел к зеркалу выдвинул вперед нижнюю челюсть, скосил глаза к носу и сморщился. Рожа получилась престрашная. Раул повернулся к Шику и направил на него воображаемый автомат:
- Вот такие миляги теперь будут охотиться за нами? Нет уж, доставай поскорей документы и пускай девочка поедет куда-нибудь отдохнуть. А пока, — Раул галантно поклонился Ванессе, — я не возражаю, чтобы такая популярная личность, почтившая своим вниманием мою скромную обитель, задержалась в ней на некоторое время.
Было заметно, что у Ванессы отлегло от сердца, она сразу как-то подтянулась, расправила плечи, достала пудреницу и помаду — и через мгновение превратилась в прежнюю Ванессу Уау, пожирательницу мужских сердец.
Ванесса принялась устраиваться в комнате, когда снова раздался звонок в дверь.
— Теперь это уж наверняка Констансинья. — Шику в растерянности замер посреди комнаты и прислушивался к пению Ванессы, доносившемуся из спальни. — Мы договаривались, что сегодня она останется у меня. Теперь надо что-то придумывать, не рассказывать же ей о том, что у нас ночует звезда стриптиз-шоу.
Шику и сам не помнил, что мямлил про срочную работу, про ночной выезд на объект, обращался за поддержкой к Раулу, пялящему смеющиеся глаза в экран телевизора. И Констансинья уже кончила дуться и почти что поверила ему, как вдруг дверь в коридор распахнулась и на пороге возникла Ванесса, одетая в рубашку Раула, и громко поинтересовалась, где ее полотенце.
Дочь, сверкнув глазами, словно грозовой молнией, бросилась к двери и, сколько Шику ни кричал, ушла не оборачиваясь.
Он вернулся и обреченно посмотрел на Раула, скорчившего очередную гримасу, видимо, означавшую соболезнование.
— Тебе смешно, а зря! Даю руку на отсечение – завтра сюда  прилетит дона Жудити и устроит фантастический скандал, борясь за мою нравственность.
Дверь ванной комнаты отворилась, и на пороге возникла Ванесса, которой очень были к лицу старенькая пижама Шику и тюрбан из махрового полотенца.
Раул заворожено смотрел на гостью, пожирая ее глазами.
- Вот что я тебе скажу, Шику: главное, чтобы опасения доны Жудити не были напрасными! Раул подошел к девушке и, подав  руку, повел показать ей спальню, пожертвованную им в ее пользу.
Затем они еще долго сидели за столом, пили легкое вино, за которым не поленился сходить Раул, разговаривали о пустяках... Глядя на улыбающиеся лица Раула и Ванессы, Шику молил Господа, чтобы этот вечер никогда не кончался. Известный журналист был не из трусливого десятка, но он отлично понимал, на что способен Пабло Фернандес.
Шику проснулся от нескончаемого звонка, спрыгнул с кровати и отворил дверь. Он не ошибся в своих лучших ожиданиях — на пороге стояла дона Жудити.
Он оглянулся и краем глаза отметил, что ни Раула, ни Ванессы нет в квартире, и облегченно вздохнул.
Сеньора Жудити с места перешла в атаку, ей для этого хватило одного вида дамской расчески, оставленной Ванессой у зеркала. Размахивая гребнем перед носом Шику, почтенная сеньора прочла сыну лекцию о безнравственности и об ответственности перед матерью, дочерью и женой.
— Бывшей женой, — только эти два слова удалось вставить Шику в гневную речь матери.
— Ты все равно отвечаешь перед нами своим добрым именем, которое ты должен беречь ради нас. А вместо этого  путаешься неизвестно с кем, с какой-то журналисткой. Скоро ты, наверное, притащишь в  дом какую - ни6удь потаскушку из соседнего бара.
«Мать даже не представляет себе, как она близка к истине. Но то, что они решили, будто здесь была Жулия, мне только на руку». И Шику быстро сочинил историю об отъезде Жулии в Японию, об их прощальной встрече. Все-таки я неплохой рассказчик — думал Шику, провожая вдосталь накричавшуюся и оттого успокоенную дону Жудити.
Он уже сварил кофе, когда дверь отворилась, и на пороге появились Ванесса и Раул. Раул принялся деловито вынимать из пакетов свежие булочки и фрукты, Ванесса стояла рядом в задумчиво переминалась с ноги на ногу.
— Что вы молчите? Что-то случилось? Вы встретили бандитов Фернандеса? Я же предупреждал, что лучше из дома не выходить, а вы меня не послушались...
Девушка положила перед Шику утренний номер «Коррейу». В глаза бросились огромный портрет Пабло Фернандеса к аршинные буквы заголовка: «Сенат не представляет интереса для Пабло Фернандеса. Он снял свою кандидатуру».
— А где же мои материалы? — Шику не заметил, что льет кофе мимо чашки.
— Их положил под одно место сеньор Сан-Марино. — Раул сел за стол и со смаком откусил булочку.

0

38

Глава 38
Дела Антониу Сан-Марино складывались как никогда удачно. Наконец-то Торкуату разобрался с Элиу Арантесом, с этим старым болтливым кретином, разобрался раз и навсегда и тем самым решил для Сан-Марино давнюю и серьезную проблему. Вместе с Элиу Арантесом ушла в небытие стародавняя история, ворошить которую Сан-Марино не позволял никому. Во всяком случае, он очень надеялся, что ни Отавиу, ни кто-либо другой никогда ничего не узнают о событиях почти двадцатилетней давности. Теперь, когда главный источник опасности был устранен, Сан-Марино мог спокойно вздохнуть и целиком погрузиться в бушующее море избирательной кампании. Теперь он не боялся ничего, или почти ничего, — Антониу имел привычку не зарекаться и никогда не сбрасывать со счетов самый худший вариант развития событий.
Но сейчас судьба была благосклонна к нему. Избирательная кампания набирала обороты, и Боб Ласерда исправно докладывал шефу о растущем рейтинге. Сан-Марино выслушивал отчеты имиджмейкера с бесстрастным лицом, хотя внутри крепла уверенность в близкой победе. Но Сан-Марино тут же гасил радость и продолжал слушать Боба со сдержанным, если не холодным вниманием. Однако советы опытного имиджмейкера Сан-Марино старательно выполнял. Надо быть более открытым — и Сан-Марино стал регулярно появляться то на открытии крупного супермаркета, то на народном гулянье в парке. Мелькал он и в воскресных семейных телешоу, а на страницах собственной «Коррейу» рассказывал о собственной же благотворительности.
Благотворительность была главным коньком Сан-Марино. Еще никогда в своей жизни он не спускал так много денег на ветер, мо впереди маняще рисовался сенат, и Сан-Марино не жалел денег. Хорошо бы помочь приюту! И Сан-Марино без излишней задумчивости давал указание перечислить кругленькую сумму на адрес, указанный Бобом. У Ирасемы проблемы с жильем, — подкрадывалась Гонсала, и Сан-Марино согласно кивал головой, быстро прикидывая в уме, во сколько обойдется покупка небольшого дома для верной служанки. Но каждый свой шаг, каждую трату денег Сан-Марино умело обставлял, привлекая к этому всеобщее внимание. Как ни странно, избирательная кампания изменила к лучшему и семейные дела Сан-Марино. Антониу не верил собственным глазам, наблюдая за старшим сыном, без опозданий появляющимся в офисе каждое утро. Будто подменили парня, — поражался он такому волшебному превращению шалопая в примерного сотрудника и начинал доверять и поручать Арналду все более ответственные задания.
— У нас довольно неплохой сын, Гонсала. Я, честно говоря, не ожидал обнаружить у него какие-либо способности. Но, представь, он полом отличных идей, он инициативен, грамотен, смело берется за дело, умеет договариваться с людьми. Хотя амбиций у него тоже предостаточно... Но, впрочем, это не плохо: чтобы в жизни добиться настоящего успеха, надо знать себе цену и надо многого хотеть. В этом мы с Арналду схожи.
Гонсале слова мужа казались сладкой песней. Но она не спешила все успехи сына приписывать темам мужа. За всеми переменами к лучшему ей виделось положительное влияние Бетти Монтана. Однако Сан-Марино был далек от мысли радоваться крепнувшим отношениям старшего сына с дочерью Отавиу. Гонсала удивлялась такому оппозиционному настроению мужа, на что он всегда невозмутимо отвечал:
— Это не оппозиция, а позиция, я считаю, что наши отношения с семьей Монтана должны оставаться на том же уровне, где они находятся сейчас.
Гонсала огорчалась, и Сан-Марино ласково, насколько это удавалось ему, добавлял:
— Поверь, дорогая. Лучше не пытаться совместить несовместимое. Супругой Арналду я вижу девушку нашего круга, к примеру, дочь адвоката, того же Алвару, в конце концов. У нас много общих интересов, совместных проектов, а это, как известно, всегда цементирует любой союз, в том числе и брачный. А что такое Элизабети Монтана? Да, она дочь моего друга детства, я к нему очень тепло отношусь, готов всячески помочь... Но глупо забывать, что они сейчас относятся к совершенно другому слою, с которым у нашей семьи очень мало общего. Да к тому же не стоит забывать, что любое охлаждение между Арналду и Бетти неизбежно осложнит мою дружбу с Отавиу. Поэтому пусть Арналду не спешит, осмотрится и выберет в жены лучшую во всех отношениях девушку. Ему есть из чего выбирать. А семья Монтана пусть живет своей жизнью.
Сан-Марино поймал скептический взгляд жены и безошибочно точно угадал его происхождение: Гонсала, конечно, думала о Жулии, вернее, о его отношении к старшей дочери Отавиу. Впрочем, с того момента, как он сменил портрет Евы на портрет Гонсалы, ревность последней пошла на убыль. Сан-Марино и сам до конца не понял, почему в один момент вдруг решил убрать столь дорогой его сердцу портрет. Потому что боялся, что дотошные журналюги, обслуживающие его противников на выборах, пронюхают, что в своей потайной комнатке Сан-Марино прячет портрет чужой жены? Потому что захотел преподнести еще один подарок Гонсале по случаю серебряного юбилея? Потому что появилась Жулия — живое воплощение его юношеской любви? На все эти вопросы он мог ответить «да», но несомненно, что появление девушки сыграло здесь решающую роль.
Он не искал с ней встреч, не докучал своим вниманием, просто старался, чтобы она всегда чувствовала рядом его надежное плечо, защиту, потому что знал: любая женщина, даже такая сильная, как Жулия, нуждается в поддержке сильного мужчины. Такого мужчины рядом с Жулией не было — Отавиу больше напоминал ребенка, для которого Жулия была скорее матерью, чем дочерью. Ну а про увивающегося вокруг нее журналиста Шику Мота и говорить нечего: обременен бывшей семьей, беден, легкомыслен, сумасброден. Именно таким до недавнего времени представлялся Сан-Марино ведущий корреспондент «Коррейу» и настойчивый поклонник Жулии. Но расследование темных делишек Пабло Фернандеса, проведенное Шику, заставило Сан-Марино отчасти изменить мнение об ухажере Жулии. Ловок, предприимчив, смел, находчив... В душе Сан-Марино был чуточку благодарен ему. Еще бы! Притащить материал («Не материал — бомбу» — как справедливо заметил Ласерда), раскрывающий все махинации Фернандеса, счета, открытые на подставные имена, суммы полученных взяток, список нелегальных игорных домов и борделей. А чего стоили фотографии будущего сенатора в обнимку со шлюхами из стриптиз-шоу! Сан-Марино вспомнил, как горели глаза у Шику, когда он придумывал название своей статьи: «Ночной король утопает в море грязи»... Но дело Шику Мота — таскать жареные каштаны из огня, а призвание Антониу Сан-Марино — употреблять эти каштаны на пользу собственному здоровью. Сан-Марино зажмурился от удовольствия, перебирая в памяти подробности своего разговора с «ночным королем».
— Ты знаешь, Пабло, передо мной лежит любопытная статья. Сказать, как она называется? «Ночной король утопает в море грязи»... Ты не представляешь, сколько в ней всего любопытного. Здесь даже есть адреса всех твоих подпольных казино и борделей, даже названы суммы, которые выплачивали тебе уличные сутенеры, и еще много всего интересного. Вот держу в руках твои фотографии с очаровательной длинноногой блондинкой. А я всегда думал, что тебе нравятся брюнетки, дорогой Пабло. Нет, я не сказал, что этот материал уже опубликован, я хочу сказать, что он может быть опубликован, хотя, честно говоря, я предпочел бы видеть на первой странице «Коррейу» другой заголовок:
«Ночной король снимает свою кандидатуру». Тебе не кажется, что так звучит гораздо пристойнее, а главное, абсолютно безопасно и для бизнеса, и для имиджа, и для твоего здоровья. Ты, я слышал, собирался поехать полечиться, отдохнуть? Почему бы тебе не сделать этого прямо сейчас, а объявить об этом завтра? Я готов немедленно поставить твое обращение на первую страницу газеты. Ты согласен? Отлично! Я с самого начала знал, что мы поймем друг друга. Обнимаю... Привет супруге.
Даже на опытного Ласерду, категорически запретившего вступать в контакт с противником, этот разговор произвел впечатление: такого в книгах не прочтешь, ситуацию надо чувствовать спинным мозгом. А такого, спинно-мозгового чутья Сан-Марино не занимать. И это чутье подсказывало Антониу объясниться с Шику. Как ни круги — парень он  толковый, дело свое знает, пригодится еще не раз.
..Сан-Марино закончил завтрак, поднялся из-за стола и нежно поцеловал Гонсалу:
— Мне кажется, мы давно никуда не выезжали с тобой. Я измотан, ты тоже устала, у меня есть неделя — дней десять перед главной схваткой. Я хочу куда-нибудь съездить и отдохнуть вдвоем с тобой. Жду твоих предложений!
Гонсала проводила его до машины, что не случалось с ними е десяток лет, и Сан-Марино счел это добрым предзнаменованием: наступающий день предвещал удачу.
Вид мечущегося по коридору Шику Мота не испортил настроения Сан-Марино. Он распахнул перед ним дверь.
— Хорошо, что ты пришел, Шику. Заходи.
Они проговорили около часа. Для начала Сан-Марино позволил Шику выговориться, и когда тот закончил свою возмущенную речь, поблагодарил его за прекрасно подготовленный материал.
— Я благодарю вас, сеньор Сан-Марино, за вашу высокую оценку, но мне была обещана первая полоса для вот этого самого прекрасного материала. — Шику ткнул пальцем в распечатку своей статьи.
— Я понимаю твое негодование и вполне разделяю его. — Сан-Марино поднялся и заходил по кабинету. — Но ведь ты писал не с целью быть опубликованным на первой странице? Ты хотел разоблачить Фернандеса! Ведь так? — Сан-Марино повысил голос, и Шику ничего не оставалось, как утвердительно кивнуть головой. Преградить ему дорогу к сенаторскому креслу – вот в чем я, вижу нашу с тобой общую цель. И я  добился этого, он снял свою кандидатуру! Ты ведь уже знаешь эту новость? Но я счел, что есть более эффективные способы влияния на Фернандеса, хотя, не буду скрывать, твоя статья дала мне определенные козыри, которые я с успехом разыграл. Но публиковать статью, считаю, было бы неверным и по политическим, и по эти этическим нормам. У меня на тебя большая ставка, я вижу в тебе задатки крупного журналиста, может быть, самого яркого в современной журналистике. - Сан-Марино обернулся и увидел Шику, направляющеюся к двери. — Я что-то не так сказал?
— Все так, просто я не вижу достойной газеты для моих гениальных статей.
Сан-Марино проводил его тяжелым взглядом и вдруг почувствовал, как его прекрасное настроение куда-то улетучивается. И причиной тому были дурные предчувствия, захлестнувшие кандидата в сенат.
Назревавшая гроза разразилась вечером с приходом Алвару. Тот положил на стол перед Антониу вечерний номер «Новостей», с первой страницы которых Сан-Марино широко улыбался Пабло Фернандес, обнявший за талию шикарную блондинку. «Качество печати неважное, на фотографии девица выглядела куда как моложе», — мелькнуло в голове Сан-Марино. Он начал читать и вскоре понял, что все факты, разоблачающие Фернандеса, были хорошо ему известны: взятки, подпольный игорный бизнес, проституция... Он быстро пробежал текст до конца и вперился глазами в подпись автора: Жулия Монтана. Алвару с нетерпением ждал реакции шефа, и тот, неимоверным усилием совладав с Собой, спокойно произнес:
- Жулия Монтана — отличный журналист, от Бога. Не по6ояться опубликовать компромат на самого Пабло Фернандеса! Сенсационная статья, и я нахожу, что она косвенным образом мне помогла.
- Ну и как же, интересно, она тебе помогла? — В голосе Алвару прозвучало сомнение.
— Я не мог в своей газете опубликовать всю эту грязь, потому как договорился с ним накануне: я молчу — он снимает свою кандидатуру. Но мне было противно, что этот подонок хоть и вышел из предвыборной гонки, но по-прежнему считается порядочным человеком.
— Скажи мне, а как Жулия узнала обо всем этом?
— Я же говорю, она очень талантлива, и я рад, что с Пабло Фернандесом покончила именно она. - Чем дольше говорил Сан-Марино, тем убежденнее, увереннее звучал его голос. — Эта красивая, милая девушка помогла мне убрать главного конкурента в борьбе за сенаторское кресло.
- Только не говори, что это ты передал Жулии все доказательства. Такая грубая игра не в твоих правилах.
- Я не понимаю твоего сарказма, Алвару. Где раздобыла Жулия компромат — пусть будет ее журналистской тайной. Главное, — Сан-Марино поднял вверх указательный палец, я абсолютно чист перед моим другом Фернандесом, я сдержал данное ему слово: в моей газете он не прочел о себе ничего дурного. И я оказался человеком слова... А теперь, извини, у меня полно дел.
Он выпроводил Алвару, и устало сел в кресло. Разговор с адвокатом окончательно испортил ему настроение. Убедил ли он старого лиса в том, что непричастен к появлению статьи Жулии? Впрочем, это было не самым важным. Главная неприятность скрывалась в другом: Сан-Марино догадывался, кто снабдил Жулию неопровержимыми доказательствами, что стали гвоздем ее статьи. А это означало лишь одно... Сан-Марино быстро набрал номер телефона.
- Жулия? Я звоню, чтобы поздравить тебя с замечательной публикацией...
Целый день она принимала поздравления от друзей, коллег, издателей, даже сам Сан-Марино и тот позвонил, наговорил кучу любезностей. А один из сенаторов, у которого она когда-то брала интервью, прислал длиннющую поздравительную телеграмму. Жулия прочитала ее и небрежно бросила на стол.
— Ты думала, это от Шику? — Сели подняла с пола не долетевший до стола листок.
Жулия замерла с расческой перед зеркалом: «Как Сели, совершенно ничего не понимающая в этой жизни, додумалась до такого: ждать поздравления от Шику?!» Жулия хмыкнула:
— Он слишком завистлив, чтобы признать мой успех.
— Он очень хороший, Жулия, — с чувством произнесла сестра, — как ты этого не понимаешь? Он, я в этом уверена, очень рад твоему успеху.
Жулия подошла и обняла сестру за худенькие плечи.
— Это ты очень хорошая и очень добрая девушка, Ли. Но мужчин ты не знаешь. Они скорее проглотят собственный язык, чем похвалят коллегу, а тем более женщину.
— Но для Шику ты не просто коллега! Ты — женщина, которую он любит.
— Я же просила не говорить о Шику...
— Хорошо, не буду, — Сели покорно кивнула головой, — только я знаю, что и ты его любишь.
Это было слишком! Жулия спустилась на кухню, где под руководством Отавиу у плиты проворно суетилась Онейди. Жулия не стала им мешать. Налила себе кофе и уселась здесь же за столом, вдыхая странно-приятную смесь запахов кофе и умопомрачительного соуса — изобретения Отавиу. На это кулинарное чудо отец делал особую ставку в новом предприятии, о котором столько говорилось в их доме. Еще бы! Отавиу и Алекс с Онейди организуют новое дело — продажу хот-догов, самых обычных сосисок с хлебом, но вот вместо привычной горчицы или кетчупа к ним будет добавляться изобретение Отавиу — фантастический по вкусу соус, над которым сейчас и корпела Онейди, доводя изобретение до совершенства. Жулия поинтересовалась отсутствием Алекса и получила ответ, что он занят покупкой фургончика.
— А потом он поедет договариваться об оптовой закупке сосисок. — Отавиу довольно улыбнулся. — Ты только попробуй, Жулия, какой соус! Он принесет нам баснословные деньги, помяни мое слово!.. — Отец снова бросился к плите, выхватил у помощницы ложку и стал что-то быстро перемешивать на огромной сковороде.
Деньги, о которых мечтал Отавиу, пока приходилось тратить, покупая все необходимое: холодильник, фургончик, одноразовую посуду. Алекс теперь не расставался с калькулятором, беспрестанно просчитывая все возможные варианты покупок, стараясь побольше сэкономить. Денег было в обрез, хотя вкладывали их совместно — семья Алекса и Онейди и семья Монтана. Потраченных денег Жулия не жалела, как не ждала и баснословных прибылей — она просто тихо радовалась жизнерадостному виду отца, его энергии, задорному блеску глаз, которые так благотворно действовали на его физическое и душевное здоровье.
— Мы завтра же начнем, а пока я покажу тебе наши фирменные костюмы. Посмотри! — Отавиу предстал перед дочерью в симпатичной синей курточке и белом фартуке, на котором красовалась эмблема с надписью «Папины сосиски». — Да что я все о себе и о себе. Сегодня наш герой — это ты! Ведь это полный успех. Мы с Алексом утром смотрели интервью с тобой по центральному каналу. Ты прекрасно смотрелась, Жулия. Я рад, очень рад за тебя, дочка.
— Забыла сказать: звонил Сан-Марино, поздравлял с большим успехом, говорил, что хотел бы видеть такую статью в своей газете, а меня — сотрудником «Коррейу», а тебе передавал огромный привет.
— Мой друг Сан всегда очень любезен. Но есть еще один друг, который меня очень беспокоит.
Жулия, заранее зная ответ, все же спросила, кого имеет в виду отец.
— Моего друга Шику. Разговаривал с ним сегодня. Он показался мне очень грустным. Говорит, проблемы на работе...
— Папа, — всплеснула руками Жулия, — ну неужели у нас мало своих проблем? Зачем обсуждать проблемы Шику, который и сам большая проблема для меня! А теперь еще он расстраивает и тебя.
— Девочка моя! — Отавиу передал ложку Онейди и отошел от плиты. — Шику никакая не проблема, просто ему сейчас неважно. Я очень горд за тебя, за твой успех, но мне кажется, что жизнь, наполненная только профессиональными делами, пусть и очень успешными, в конце концов, окажется безумно пустой, если в ней не будет близкого человека, о котором хотелось бы заботиться...
— Ты должна ему позвонить.
Жулия услышала за спиной тихий голос Сели, незаметно появившейся в дверях кухни.
— Ни-за-что!
— Я вот все думаю, — Онейди вытерла о фартук руки и присела за стол, — а если это он послал тебе те материалы, которым ты так радовалась вчера?
Жулия дернула плечом:
— Он слишком эгоистичен, чтобы поступать так великодушно. — Она допила кофе и торопливо вышла из кухни.
Девушка вернулась в свою комнату, легла на диван и задумалась, припоминая все странные события последних дней.
Она давно охотилась за Ванессой Уау, любовницей Пабло Фернандеса, надеясь «раскачать» девушку на разговор о делах «Ночного короля», но та всячески избегала ее. В охотничьем азарте Жулии пришлось устроиться танцовщицей в бар, которым владел Фернандес и в котором танцевала Ванесса. Ей казалось, что так она быстрее все разузнает.  Но и опять все хлопоты оказывались пустыми. Ванесса молчала как рыба, более того, в последний вечер, после выступления Жулии в костюме Клеопатры, Ванесса просто шарахалась нее как от прокаженной. Что здесь можно было разнюхать?  Жулия уже потеряла всякую надежду раздобыть «жареный» материал, как вдруг Онейди, словно Санта-Клаус в Рожественский Сочельник, приносит ей подарок — конверт без обратного адреса, без письма... Но лежащая в нем дискета содержала сногсшибательную информацию, которой так не хватало Жулии. Она не верила своему счастью: ей на блюдечке выложили то, за чем она охотилась уже несколько месяцев. Но кто этот благодетель, Жулия не знала, хотя первой ей на ум пришла Ванесса Уау. Но чем дальше, тем более невероятным казался Жулии этот благородный жест стриптизерши. Нет, здесь было что-то не так. И догадка Онейди выглядела не такой уж дурацкой. Ведь Шику тоже крутился вокруг Ванессы, она явно благоволила к нему. И уж если она решилась заложить своего неверного любовника, то, скорее всего она сдала бы его Шику.
Из гостиной до Жулии донеслись голоса и какая-то возня — девушка вспомнила, что отец горел желанием сводить Сели в зоопарк. Впрочем, сам Отавиу — большой ребенок — мечтал посмотреть на зверей с не меньшей силой, чем Сели. Жулии внезапно стало стыдно: за всей этой возней со статьей она забыла о сестре, не устроила ее в коллеж, и до сих пор грустная Сели печально бродит по дому, изредка выходя на улицу либо в одиночестве, либо в сопровождении Онейди или отца. Бетти же целыми днями пропадает в компании с Арналду и появляется домой к ночи, погруженная в собственные заботы и успехи, и при всей любви к Сели сейчас ей было явно не до младшей сестры.
Несмотря на восторженное состояние Бетти, Жулия скептически относилась к планам сестры окрутить Арналду Сан-Марино. Жулия регулярно наблюдала этого загорелого красавчика на светских тусовках, в дорогих клубах, на пышных презентациях окруженного толпой холеных девиц. В последнее время он стал ей попадаться в коридорах «Коррейу» — со слов Бетти она знала, что Арналду как никогда увлечен работой в офисе отца, который поручил ему курировать газету, — но она не могла отделаться от ощущения, что «плейбой» смотрелся бы куда естественнее на пляжах Капакабаны. Жулия не раз пыталась вызвать Элизабети на разговор об их отношениях с Арналду, но Бетти не хотела копаться в сложных проблемах, о которых говорила Жулия.
— Сначала я завоюю его целиком и полностью, а уже потом буду разбираться, насколько он мне нужен и насколько я ему нужна.
Жулия встала с дивана и направилась в гостиную, где застала Бетти, погруженную в телефонный разговор. Бросив один только взгляд на нее, Жулия безошибочно поняла, что сестра разговаривает со своим кумиром. Бетти быстро закруглилась, и трубку взяла Жулия — наконец она решилась позвонить Гонсале, которая лучше, чем кто-либо из знакомых, могла помочь с устройством Сели в коллеж.
Гонсала рада была слышать Жулию, расспрашивала ее об отце и сестрах, о делах. В расспросах Гонсалы слышалось неподдельное участие и нелицемерньий интерес к их жизни, и Жулия легко простила Гонсале излишнюю болтливость и с удовольствием отвечала на ее вопросы. Улучив момент, Жулия изложила свою просьбу: помочь устроить Сели в тот же коллеж, где учится Тьягу.
— Помогу с удовольствием! Думаю, что эту проблему я улажу без труда.
Мерное течение их разговора внезапно нарушила Бетти, стараясь привлечь к себе внимание сестры. Жулия попрощалась с Гонсалой и обернулась к Бетти:
— Что случилось?
— Только что передали. Будет большая пресс-конференция президента. — Бетти выразительно округлила глаза. Соберется вся пресса. Жулия! Ты не забыла про ваш спор с Шику? Мне кажется, настал тот самый момент, он захочет его выиграть...

0

39

Глава 39
Шику вспотел, пока натягивал платье, забытое впопыхах Ванессой. Однако молния никак не хотела сходиться на животе, и он, не обращал внимания на брюзжание раздраженного Раула, с остервенением тянул замок, проклинал осиную талию Ванессы Уау. Раул подошел и, молча, стянув края платья, смотрел, как Шику обряжается в черно-желтый декольтированный наряд стриптизерши.
— Шику, ты просто сошел с ума. Всему есть свои границы. Вы расстались с Жулией, и ты свободен от вашего спора. Тебе мало неприятностей? Надо быть полным кретином, чтобы идти в резиденцию президента страны в таком виде! Пока не поздно, позвони Ане Пауле — пусть она пойдет туда и впервые напишет о пресс-конференции президента. Для девчонки это так престижно! А тебе твоя дурацкая затея выйдет боком и закончится крупным скандалом!
Шику, стоя у зеркала, придирчиво рассматривал себя в ярком платье национально костюма штата Баия.
— Ничего ты не понимаешь, Раул. Я — мужчина. Настоящий мужик! И я, как мужчина, сдержу свое слово. — Шику аккуратно поправил пышный волан, обрамляющий глубокий вырез декольте. — Какие проблемы? Я сказал, что приду на пресс-конференцию президента в женском платье? Значит, приду — и точка! — Хорошо, хорошо, только приведи в порядок макияж — ты ужасно выглядишь, хмыкнул Раул, глядевший на приготовления друга со сложным чувством ужаса и удовольствия.
Шику быстро причесался, задумчиво подержал в руках забытый кем-то тюбик губной помады и махнул на прощание рукой.
— Пробил мой час. Помни одно, если тебя пошлют делать репортаж о какой-то ненормальной бабе, рвавшейся на пресс-конференцию, эта тетка — я!
Раул кинулся на лестницу и прокричал вслед удаляющемуся другу:
— Шику! Вернись! Не делай этого!
Но отклика не было. Он вернулся в квартиру, подошел к телефону и набрал номер.
- Я хотел, Жулия, чтобы ты поговорила с Шику. Но сейчас его нет. Он ушел. Ушел на пресс-конференцию к президенту. И знаешь, что на нем было одето? Женское платье. Национальный костюм штата Баия. Представляешь? Но это еще не все, что я хочу сказать тебе, Жулия Монтана. Твою грандиозную журналистскую удачу подарил тебе Шику. Ты ведь не знаешь, кто прислал тебе дискету. Так вот, имей в виду — тебе прислал ее Шику Мота. И знаешь, почему? Потому что, между нами говоря, он тебя очень любит! Жулия! Але! Але!
Шику не слышал всех этих-слов, он несся на машине и думал о Жулии, о том, как сильно он ее любит. Подаренный сенсационный материал, а с ним и подаренный успех, редакция, осудившая его за этот широкий жест, затаившийся, но явно недовольный шеф Сан-Марино, — все эти события и люди казались ему еле видимыми черными точками, меркнувшими рядом с его страстью. Это была малая толика той цены, которую он готов был заплатить, чтобы доказать Жулии силу своего чувства. Он давно не испытывал ничего подобного. Нет, Шику Мота не был бесстрастным, наоборот, он был очень страстным, но страстным журналистом, с вожделением, отдающимся во власть событий, захватываю историй в небезопасных приключений. До недавнего времени Шику Мота — тридцатипятилетний журналист, почти что свободный мужчина — считал себя крайне уравновешенным, ироничным и чуть усталым человеком. Но Шику теперешнего отделяла от Шику прошлого целая вселенная, имя которой — Жулия Монтана. И вот появился шанс покорить эту вселенную — Шику не мог не воспользоваться им. Он нажал на газ и, остановившись перед резиденцией президента, быстро вышел из машины. Его появление, а особенности наряд, вызвали бурю восторга окружающих, ему пришлось просто продираться сквозь смеющуюся и улюлюкающую толпу, стараясь при этом сохранить целостность костюма, невозмутимость и хоть какую-то долю серьезности. Он торопливо поднялся по ступенькам и уткнулся в шеренгу секьюрити, охранявших подступы к святая святых.
Шику держал наготове свое журналистское удостоверение и карточку аккредитации и по первому же требованию протянул их крупному мужчине в полицейской форме. Тот внимательно прочитал документы и уставился на Шику:
— Какое вы имеете отношение к этим документам?
— Прямое! Я и есть Шику Мота — репортер «Коррейу». — Шику протянул руки за документами, но схватил вместо бумажек пустоту.
— Вам придется задержаться. — Полицейский вызвал по рации охрану и оттеснил Шику от прохода в здание.
Шику сначала рассмеялся, пытался поговорить с парнем по-свойски, уж этим искусством он владел в совершенстве. Но неприступный охранник оставался неприступным, и как ни старался Шику, тот был неумолим. Не помогали и рассказы о споре с девушкой, о женском платье, напяленном с таким трудом, чтобы уломать любимую, и о... Шику заткнулся, бросив взгляд на лицо охранника — оно оставалось бесстрастным. Терпение иссякало, Шику дождался, когда у входа собралась изрядная толпа спешащих журналистов, попытался смешаться с ней и проникнуть внутрь резиденции.  Охранник, расталкивая всех, кинулся за ним, образовалась давка, послышались свист, крики. И сквозь весь этот гвалт до Шику долетел знакомый голос, беспрестанно выкрикивавший его имя.
— Жулия! — Он рванулся и выкрутился из железных лап охранника.
Через толпу к нему пробиралась Жулия, заплаканная, смятенная, со спутанными волосами, но такая желанная и родная!
— Умоляю, Шику, прекрати комедию. Я... Я признаю себя проигравшей. Ты выиграл пари.
Шику не видел ни орущих стражников, ни летевших на него с дубинками и наручниками полицейских, ни Раула, пытающегося что-то им объяснить. Он видел только лицо — испуганное лицо Жулии с дрожащими губами. Среди невозможного шума он различал лишь ее тихий голос, все звавший и звавший его.
— Жулия, я люблю тебя!
— Что ты орешь? — Раул на мгновение оттеснил его от полицейских и прикрыл спиной. — Лучше сними с себя этот мешок! Я бессилен что-либо им доказать. — И тут же, повернувшись к лейтенанту полиции, быстро заговорил: — Неужели вы не узнаете его? Это же Шику Мота, самый лучший репортер «Коррейу». Вы же читали его статьи...
Лейтенант молча оттолкнул Раула, схватил Шику и приковал его к себе наручниками.
— Я не оставлю тебя! — Жулия крепко уцепилась за него. И сколько ни старались полицейские разорвать их руки, оттянуть Жулию, девушка стояла насмерть. Она лишь протянула им газету с нашумевшей статьей и свое журналистское удостоверение.
— Еще раз тронете меня — завтра же появится статья о ваших злоупотреблениях властью.
Лейтенант, злобно ухмыльнувшись, открыл дверь полицейской машины и помог Жулии усесться.
Их втолкнули в крошечную комнатку полицейского участка, отгороженную от длинного коридора толстой стенкой. Однако эта жалкая облупленная комнатка показалась Шику волшебным подарком судьбы. Он не сводил с Жулии глаз — и она смотрела на него безотрывно. Он протянул руки навстречу девушке — и она приникала к нему, он стал гладить ее волосы — и она склонила свою голову на его плечо. Он нежно целовал ее — и она отвечала ему тем же… Ни он, ни она не заметили, как нежность превратилась в ненасытную жадность, которую им обоим страстно хотелось удовлетворить.
Их вели по длинному коридору мимо зарешеченных камер, к решеткам которых прижались десятки заключенных, но Шику казалось, что они находятся в пустыне, и потому все эти любопытные взгляды, провожающие их, остались незамеченными. Шику остановился и крепко прижал к себе Жулию.
— Ты ведь станешь моей женой? — Шику на секунду оторвался от ее губ и посмотрел в ее затуманенные глаза. — Жулия Монтана! — Он легонько встряхнул ее. — Ты выйдешь за меня замуж?
Она не успела ответить, их оглушил хор заключенных, скандирующий только одно слово:
— Замуж! Замуж! Замуж!
Шику первым преодолел оцепенение и засмеялся, благодарно раскланиваясь во все стороны.
- Только в кошмарном сне такое может присниться. — Жулия тряхнула своими густыми волосами и посмотрела на Шику долгим взглядом — Мне делает предложение мужчина, одетый в женское платье. Предложение делается в полицейском участке, а свидетели — три десятка заключенных. Но самое любопытное то...
Жулия не успела договорить, конвоир обернулся и зычным окриком приказал им не задерживаться — комиссар заждался. Они вошли в кабинет комиссара, сияя счастливыми улыбками и держась за руки. В самом углу кабинета, у окна, спиной к двери, стоял мужчина.
— Ну что же, Шику Мота, придется вас отпустить. — В голосе комиссара явно читалось сожаление. За вас ручается такой уважаемый человек! — Комиссар кивнул в сторону «спины».
Человек обернулся, и Шику увидел перед собой бледное лицо Сан-Марино, на секунду остановившего свой брезгливый, высокомерный взгляд на желто-черном декольте. Но ровно через секунду Сан-Марино уже смотрел на Жулию.
— -По правде говоря, не ожидал тебя увидеть в полицейском участке, Жулия... — Сан-Марино повернулся к комиссару: — Надеюсь, все опросы решены, формальности будут немедленно улажены, и мой сотрудник может быть свободен?
Комиссар поднялся и подобострастно закивал. Сан-Марино молча прошел мимо Шику и вышел из кабинета, в котором Шику и Жулии пришлось задержаться еще часа на полтора: слово «немедленно», к удивлению Шику, оказалось на редкость растяжимым временным понятием.
Они вышли из здания полиции, когда темнело, и наступающим сумеркам Шику обрадовался вдвойне: во-первых, его фантастический наряд уже не так бросался в глаза, а во-вторых, он мог спокойно, без оглядки на прохожих, дать волю своим чувствам. Он остановился и крепко обнял Жулию.
— Ты еще не ответила мне на мое предложение, ты не сказала мне...
— Жулия! — Донесся из темноты знакомый голос.
Шику почувствовал, как напряглась Жулия. Он обернулся и увидел знакомый Мерседес, из которого появилась знакомая фигура его хозяина — Антониу Сан-Марино. — Садись, Жулия, я подвезу тебя! Сан-Марино подвел девушку к шикарной машине и распахнул перед ней дверцу.
Шику не расслышал слов, сказанных Жулией, он услышал звук хлопнувшей дверцы и увидел, как рванул места «Шестисотый».
— Шику, — услышал он за своей спиной тихий голос, - давай спрячемся, или я никогда не отвечу на твое предложение. Ты знаешь какое-нибудь совершенно дикое место, где нам не встретится ни одно живое, а главное, говорящее существо?
Шику молча кивнул, поднял руку, остановил машину и назвал свой адрес.
..Они лежали блаженно-усталые и с замиранием следили за сменой картинок на рекламном табло. Красно-голубые отсветы падали на знакомые предметы, умиротворенное лицо Жулии, незаметно превращая до боли знакомый мир в ожившую сказку.
«Неужели это я — Шику Мота? А рядом со мной — Жулия? Недосягаемая, словно божество. — Он потерся подбородком о ее плечо. — Нет, она не божество, она просто божественная, несравненная женщина. И она моя. И от этого я счастлив так, как никто и никогда не был счастлив». Шику повернулся на живот и стал медленно целовать свою возлюбленную — ее волосы, глаза, губы, шею, грудь, живот, бедра...
— Если бы ты знал, какая я дура, — услышал он божественный голос и, не желая ничего слышать дальше, увлек ее за собой...
Шику проснулся от упоительного запаха свежеиспеченного хлеба и долго соображал, откуда может исходить столь восхитительный аромат. Но дверь спальни открылась, и на пороге возникла Жулия, с мокрыми после душа волосами, одетая в его клетчатую ковбойку. Она беззвучно поманила его за собой, и он с удовольствием подчинился ей и вскоре сидел за накрытым к завтраку столом напротив необыкновенно хорошенькой женщины. Шику не мог оторвать глаз от Жулии, он узнавал и не узнавал ее. Куда подевались ее резкость, надменная уверенность в себе? Перед ним сидела нежная, мягкая, женственная Жулия. Жулия Монтана. Он потянулся к ней и поцеловал ее. Она осторожно отпрянула и указала на стол:
— Давай завтракать!
Шику, не отрывая от нее глаз, взял с блюда румяный открытый пирожок и откусил большой кусок. Соединение сладкого теста и рыбной острой начинки показалось ему удивительным. Он с наслаждением откусил еще, и пирожка не стало. Шику развел руками:
— Вкусный был пирожок! — Он потянулся за следующим и за одну секунду проглотил еще несколько штук.
— Это не пирожок, это макимоно. Я полюбила их в Японии.
Шику взял с блюда то, что Жулия назвала макимоно, и протянул ей. Она откусила кусочек и с наслаждением облизалась. Он почувствовал, что не в силах устоять перед желанием немедленно, сейчас же поцеловать эту чудную девушку, и притянул ее к себе.
— Вкуснотища! — Жулия доела пирожок.
— Кто? Я? — Шику снова приник к ней, но она каким-то неуловимым, осторожным движением устранилась и наполнила пиалы зеленым чаем.
— Ты тоже. Но я говорю о еде. — Она сделала глоток и отчего-то погрустнела. — Я скучаю по жизни в Японии, по японцам... Они такие удивительные — на работе ужасно деловые, серьезные, а после — жизнерадостные, словно дети. Знаешь, я давно решила: если мне суждено быть одинокой, я вернусь обратно в Японию...
— Этого никогда не случится, Жулия. Я тебе обещаю, что ты больше никогда не будешь одна, по крайней мере, до тех пор, пока я жив. — Шику встал перед ней на колени. — Я дам тебе столько любви, столько радости, что ты, - он поднялся и взял ее на руки, - навсегда забудешь и Японию, и всю свою прежнюю жизнь. Останемся только мы и наша любовь.
— Повтори еще раз!
- Я тебя люблю! Ты — женщина моей жизни!
Жулия крепко обняла его за шею и поцеловала.
— Ах, любовь моя, если бы все так и было...
Они лежали на маленьком диванчике, а гостиной и тихо рассказывали друг другу о своей жизни, о детстве, о друзьях и романах, о событиях последних дней.
Шику поведал Жулии о том, как помогла ему Ванесса, как он прятал ее, как, снабдив документами и деньгами, помог уехать из страны. Рассказал он и о скандале в редакции, оценивший поступок Шику как некое предательство.
— Еще бы! Я их понимаю, такой материал опубликован в другой газете!
— Ничего ты не понимаешь. Здесь все гораздо сложнее. Сан-Марино никогда бы не опубликовал мою статью. Так что у меня был выбор: либо спрятать все в стол, либо отдать в другое издание. А я нашел третий путь, совместил приятное с полезным: мы с тобой вместе разоблачили гнусного подлеца.
- Думаю, что Сан-Марино не простит тебе непокорности.
Не бери в голову, это решаемая проблема. Ведущий журналист «Коррейу Кариока» не пропадет.
Жулия ласково обняла Шику и потянула его за собой на Кухню. Они продолжали болтать, пока Жулия готовила нехитрый обед: зеленую фасоль с бараниной, салат. Шику смотрел на ее неспешные уверенные движения, на накрытый скатертью стол, салфетки и вдруг ощутил себя безумно счастливым.
— Жаль, что сегодня не выходной…
Жулия хитро покосилась на него:
— А что, в «Коррейу» у журналистов бывают выходные?
Шику огорченно замотал головой:
- И не предвидятся, к сожалению.
- Что ж, может, это и к лучшему, незачем витать в облаках, надо побыстрее спуститься на землю.  - Жулия вздохнула и собрала со стола грязную посуду.
Шику подошел к ней сзади и поцеловал.
— Я согласен с тобой, но только в одном. Мы действительно были в облаках, и я очень рад, что смог построить для тебя пусть воздушный, но замок.
— Ты знаешь, я впервые улетела так высоко... Шику привлек девушку к себе и долго не отпускал, разглядывая каждую черточку на ее милом лице.
— Пусть выходной сегодня не случился, зато случился праздник. Разве это не праздник, когда наступает день и люди, наконец, понимают, что любят друг друга? Почему не объявить такой день национальным праздником, только каждая пара отмечала бы его в свой собственный день. Настоящий большой праздник. Ты согласна?
— На все сто! Жаль только, что такого дня пока нет...
— И придется идти выпускать газету.
Шику подвез Жулию домой — она переживала, что напугала родных, пропав на целые сутки. Они опять долго не могли оторваться друг от друга, наконец, Жулия высвободилась из его объятий и вышла из машины.
- Думаю, что хочу быть с тобой всегда. — Шику тоже вышел из машины и снова обнял девушку. Его рука ощущала трепетную податливость ее тела, такого знакомого и родного теперь. Сладостные воспоминания пронзили Шику. — Я не думаю, я уверен, что хочу быть с тобой всегда.
— Я буду твоей навсегда.
Эти слова не выходили из головы Шику весь путь до редакции. Только у входа в здание он собрался с мыслями и стад думать о предстоящем нелегком дне. В том, что он будет нелегким, Шику не сомневался. Но он был готов ко всяким поворотам и потому спокойно распахнул дверь редакционной комнаты.
Все столпились стола Раула. Шику подошел и заглянул через плечо Дину: на столе лежала куча фотографий, запечатлевших Шику в декольтированном наряде.
— Красивая женщина, что скажешь, Шику? – Дину хмыкнул и протянул ему один из особенно удачных снимков. — Похожа на одну знакомую журналистку.
— Ладно вам. — Шику уселся за стол и включил компьютер.
Тут же около стола оказался Эм-Си и не без ехидства спросил:
— Именно так, а не иначе можно завоевать сердце женщины, да? Чем больше мы выпендриваемся, тем больше вокруг нас вьется красоток?
— А я вот что ни делаю, все никак.  - Жакес задумчиво почесал затылок.
— А ты попроси фасончик у Шику! На такой наряд девушки клюют без колебаний, правда, Шику? Раул присел на край стола и окинул Шику саркастическим взглядом. — Великий Шику! Ты добился своего? И не улыбайся так загадочно! Твоя улыбка выдает тебя. Сразу видно, что у тебя на уме... А на уме у тебя, — Раул обвел смеющимся взглядом коллег, одна известная особа, которую зовут...
— Да ладно, - Дину отстранил Раула и встал перед Шику. — Мы все тебя поздравляем, — Дину оглянулся на поникшую Ану Паулу, — за исключением некоторых, конечно.
По лицу Аны Паулы пробежала печальная улыбка, и она, сделав над Собой Усилие, пожелала Шику счастья.
Шику вконец растрогался и потянулся к девушке:
— Дай-ка я тебя обниму как друга.
— Только не перестарайся, не забывай, что мы сегодня празднуем! - Многозначительно предупредил Раул.
Шику подмигнул приятелю и ласково обнял девушку.
— Достаточно. — Раул развел их в разные стороны и нежно улыбнулся Ане Пауле. — Чего только не сделаешь во имя любви, я имею в виду любовь между Шику и Жулией, конечно. — Теперь Раул повернулся к Шику: — Надеюсь, ты не пробил в потолке дыру, подпрыгивая от счастья?
Шику хлопнул приятеля по плечу и с признательностью произнес:
— Спасибо за все! Но особенно за квартиру...
Они отошли в сторону и еще долго болтали о всяких пустяках, которые свидетельствовали лишь об одном прекрасном настроении друзей.
— Тебе повезло с Жулией. Замечательная девушка, — неожиданно печально сказал Раул.
Шику без труда догадался, откуда дует ветер.
— Бетти?
— Да, мы все разыгрываем разные сценки, вызывающие приступы бешеной ревности у Арналду. Он на меня зверем смотрит, а я чист как младенец. Но страдать безвинно — не в моих правилах. — Фотограф задумался. — Впрочем, Бетти не в моем вкусе, слишком падка на деньги, слишком расчетлива. А ее Арналду — настоящий балбес. Вчера после пресс-конференции заставил Вагнера отправить меня на выставку, где я должен был, знаешь, что делать? Фотографировать его и Бетти. В обнимку! А потом эта… эта зара... эта замечательная девушка позировала мне. Представляешь? Мне! Королю репортажей! Хотя, конечно, следует признать, Бетти чертовски хороша. — Раул окинул взглядом выходящую из комнаты Ану Паулу. — Вот эта девушка стоит моих страданий, но она отвергает меня и все мои...
— Шику Мота! — раздался зычный голос Вагнера. Шику двинулся навстречу шефу:
— Сегодня я сделаю любой репортаж, возьму любое интервью, даже на войну готов поехать.
— На войну не надо. — Вагнер поправил очки и откашлялся. — Ждет тебя. — Он поднял указательный палец вверх. Шику вернулся через десять минут и, насвистывая, шел в кабинет Вагнера.
— Быстро ты отделался, теперь пришел ко мне, но я здесь ни при чем...
— Вагнер, — перебил его Шику, — я пришел проститься.
Вагнер поднялся и долго ходил кругами по кабинету, а потом разразился проникновенной тирадой о настоящих  журналистах, которые волокут на себе газету, которые работают по ночам, чтобы в утреннем номере был хороший материал, которые не боятся спорить с шефом, даже если сами не правы... Шику уже утомился  и еле дождался  пафосного окончания речи:
— Ты был одним из них...
— Да ладно, Вагнер, я еще жив, и твой некролог слегка преждевременен. Меня всего лишь уволили, и то, заметь, по моему личному желанию.
Шику встал рядом с Вагнером и стал смотреть на залив, утыканный парусниками. Красивая, легкая, беззаботная жизнь обеспеченных людей... Или это лишь кажется с высоты десятого этажа? А подойдешь ближе — все то же. Шику посмотрел на расстроенное лицо шефа.
— Не бери в голову, Вагнер, это наши личные отношения с Сан-Марино — Он хлопнул шефа по плечу и пошел в редакционный зал, который уже через минуту загудел, как разворошенный улей.
Шику никогда не задумывался о своей жизни в редакции. Он любил свой компьютер, как доброго преданного друга. Любил стол, стоящий посреди комнаты и заваленный вырезкам, гранками, снимками, дискетами. Любил запах бумаги, запах типографской краски. Теплые листы свежих страниц, казалось, согревали ему душу. Он любил ощущать себя частью этого улья, очень сложного по устройству. Здесь сосуществовали в непростых отношениях очень разные люди, но все без исключения, наделенные профессиональными амбициями и стремлением к успеху, лидерству. Но это лидерство, успех завоевывались горбом, усталостью ног и бесконечной работой мозгов, выбирающих в океане информации то главное, что обречено на читательский успех. Они соперничали и сопереживали друг другу. Они помогали и завидовали, дрались за интересный материал и не прощали друг другу промахов. Здесь не было места пафосу и комплиментам, а превыше всего ценились скепсис и ирония, острый взгляд и столь же острый язычок.
И теперь, глядя на возбужденные лица товарищей, Шику вдруг почувствовал, что дорог им. Что за этой каждодневной толчеей они стали безумно близки и нужны друг другу, так, что каждая потеря была весомой, ощутимо нарушал некий сложившийся баланс.
Он сидел и в раздумье перебирал бумаги, освобождая ящики и не замечая, что постепенно вокруг него смыкается круг. Он не выдержал:
— Вы все стоите надо мной с такими лицами, что хочется немедленно попросить вас отойти от моего гроба... Сначала Вагнер прочитал мне некролог, посвященный моей безвременной кончине, теперь вы нависли надо мной со скорбными лицами! Я еще жив! Эй! Ана Паула, Делон, Зезе, Дину! Только без драм. Ради Бога! Слушайте, если вы хотите, чтобы я ушел в хорошем настроении, давайте обойдемся без красивых фраз и пафосного прощания. Будем считать, что я просто вышел выпить кофе и ненадолго задержался. — Шику встал и направился к двери. — Так всем и говорите, сейчас, мол, вернется...
Он вышел и, не разбирал дороги, не видя людей, не обратив внимания на мать и Лусию Элену, выходящих из лифта, кинулся по лестнице вниз и, усевшись в машину, замер. Что же делать дальше? Раньше он поехал бы к Жанете: сестра всегда знала, как его утешить. Но теперь ему, верно, уже нет места в ее жизни, там безраздельно царит Атилу. Нет, Жанета отпадает. Мысли Шику осторожно обратились сторону Жулии. И поразмыслив, он  направился в дом Отавиу Монтана.

0

40

Глава 40
Отавиу Монтана второй день пытался торговать, продвигая вперед торговую марку «Папины сосиски», столь удачно придуманную Жулией и уже оцененную покупателями. Отавиу покосился на хмурого Алекса. Пока они не заработали денег, но успех уже пришел, их хот-доги, в особенности «папин соус», пользуются невероятным успехом... Но! Отавиу не хотелось ни думать, ни говорить об этом но, однако, глядя на распухшую скулу Алекса, он мысленно все время возвращался к этому «но». Да, он, Отавиу Монтана, раздавал сосиски бесплатно, не продавал, а угощал ими всех желающих. Конечно, с точки зрения бизнеса, прибылей, доходов это, может быть, и не совсем верно, но! С точки зрения маркетинга — это правильная акция, и называется она продвижением торговой марки. А самое главное, это так приятно — быть добрым, радушным и кормить всех желающих досыта. Вот одну беременную женщину он накормил за троих — досталось и ей, и будущему ребенку, и его отцу. Отавиу уже давно не получал от жизни такого удовольствия, как в эти часы бесплатной торговли. Жаль, конечно, что деньги утекали с невероятной скоростью.
Продвижение «Папиных Сосисок» принимало неожиданные повороты. Накануне их выгнали из парка, где Отавиу успешно продвигал хот-доги среди студентов, окончивших занятия. Дармовые хот-доги просто улетали, приводя в замешательство Алекса, на которого не действовали заклинания Отавиу: «Так надо!» или: «Это рекламная кампания!» Рекламная кампания, к сожалению, в первый день закончилась довольно печально: налетели какие-то бандиты, заявили, что территория парка является их торговой точкой, и отобрали все, что чудом удалось выручить Алексу за целый день торговли. Правда, это была сущая мелочь, но Алекс все равно горевал, весь вечер и все утро подсчитывая убытки под тоскливым взглядом Онейди. Отавиу пришлось пообещать ему, что рекламная кампания закончилась и с сегодняшнего дня они начнут продавать свои сногсшибательные хот-доги за деньги. Но сегодня повторилась вчерашняя история, только с еще более печальным концом, — их вытолкал взашей хозяин бара, Тиао Алемау, которому они загородили подход к бару. Теперь они возвращались домой. Алекс потирал разбитую щеку, а Отавиу с грустью думал о том, как неприятно ему брать деньги за свой товар. Нет, не товар! Это было угощение, которым он охотно делился. Слава Богу, что хоть дочери не лезли в его дела, не осуждали, не поучали. Да что там говорить, умницы, красавицы! — он души в них не чает. Глядя на них, Отавиу не раз думал о том, как странно распорядилась судьба, наградив Жулию внешностью Евы, а Бетти так была похожа на мать характером. Тот же напор, страсть в достижении своей цели. Цель Бетти он знал, это был Арналду, и дочь была уверена, что совсем скоро Отавиу поведет ее к венцу. Вчера Бетти показала ему изумительный перстень, который подарил ей Арналду. Перстень с большим бриллиантом смотрелся шикарно и стоил, по словам Бетти, кучу денег. Бетти, Бетти, она говорит только о деньгах, о состоянии Сан-Марино, о поездках, дорогих отелях и ресторанах. Отавиу казалось это очень скучным и неинтересным, однако он готов был радоваться радости дочери, но удавалось ему это с трудом. Порой он не сдерживался и просил Бетти не торопить события, не обманываться в надеждах, вскоре предстать перед ним в подвенечном платье под руку с Арналду Сан-Марино. Отавиу забыл многое, но он отлично помнил, что жизнь не так проста, как хотелось бы. Он не раз напоминал Бетти о ее прежнем замужестве, волновался, знает ли об этом Арналду. Все его сомнения и вопросы раздражали Бетти, ей хотелось говорить о скором счастье, хотелось, чтоб отец восторгался подарком Арналду.… А вместо этого он призывал ее вспоминать собственные промахи, прерывал радостные мечтания.
— Не буду больше сердить тебя, Бетти. Ты взрослая девочка, хозяйка своей жизни. Но умоляю, будь осторожна, не обманись. Мне кажется, что твой сегодняшний избранник не главный мужчина твоей жизни.
Но Бетти упрямо стояла на своем:
— Я выйду замуж за Арналду Сан-Марино. Я выйду за него замуж и проживу с ним долго, пока смерть не разъединит нас. Мы будем счастливы так же, как ты и мама. Она поцеловала его в кончик носа, и Отавиу вздрогнул. Всеми своими манерами, жестами, интонацией, мимикой лица, даже этим поцелуем в кончик носа Бетти напоминала Еву, и Отавиу опять стало не по себе — неуловимая тревога, словно зудящая заноза, лишила его покоя.
А вот малышка Сели порождала в нем противоречивые чувства.
Сели по-прежнему держалась настороженно, с неохотой выходила за порог дома, предпочитала чтение Евангелия всем остальным занятиям. Правда, в последнее время она очень привязалась к маленькому котеночку — Отавиу с умилением наблюдал за дочерью, прижимающей к груди маленький пушистый комочек, слыша ее ласковый тихий голос, обращенный к котенку, Отавиу понимал, что дочь грустит. И разделить ей эту грусть здесь не с кем. Потом неожиданно котенок куда-то пропал. Онейди сообщила, что Сели подарила его соседке, а Сели как-то совсем замкнулась, все чаще молилась, поднимая к Образу девы Марии заплаканные глаза. «Скорее надо устроить ее в коллеж, там среди сверстников, занятая делами, она не найдет времени для грусти», — думал Отавиу, а пока пытался как мог развлечь дочь: водил ее в зоопарк, беседовал, гулял по парку. Эти прогулки помогали и ему — все чаще из черной дыры беспамятства поднимались на поверхность отдельные куски воспоминаний. Радовался он, радовалась Сели, радовались все. Но чем больше он вспоминал, тем тревожнее становилось на душе, а с чем была связана эта тревога — он не помнил.
Дома он застал дочерей в радостном возбуждении. Утром пришла Жулия и рассказала сестрам обо всем, что произошло с ней и Шику за последний день. Отавиу слушал сбивчивый рассказ, который вели все сразу, и периодически всплескивал руками:
— Моя дочь Жулия и мой друг Шику — вместе! Как замечательно!
Онейди восторгалась героизмом Шику, явившегося на пресс-конференцию в женском платье. Алекс, несмотря на спиртовой компресс и нулевой доход, не смог удержаться и тоже подал голос:
— Конечно, он нарядно помучился, — Алекс покрепче прижал компресс, — но выиграл такой приз! Жулия, это прекрасно! Я думаю, что у них с Жулией не будет проблем.
— А я буду замечательным тестем. И кто знает, может, и внуки скоро будут, — размечтался Отавиу.
— Да, но не забывайте про его жену! - напомнила Онейди.
Отавиу всполошился:
— Как жену? Он разве женат?
— Нет, папа, он разведен. Вот уже пять лет, как Шику не живет со своей женой, а разводы разрешены в Бразилии с 1990 года.
— Какое чудо! — всплеснул руками Отавиу. — В 99-м люди могут жениться второй раз! — А у тебя, папа, есть возможность выдать всех дочерей замуж в один день. — Глаза Бетти загорелись от прекрасной идеи. Она оглянулась на скромно сидевшую в  уголке Сели. — Ли, почему бы не подумать о замужестве?  Ведь Тьягу наверняка все еще сохнет по тебе. Какой будет праздник — три Сестры Монтана выходят  замуж в один день, — Элизабети подмигнула Сели, мы с тобой за Сан-Марино.
Отавиу ласково погладил покрасневшую Сели и, вдаль, промолвил:
— Три мои дочери выходят замуж в один день? В день я отдаю всех моих девочек. Как это прекрасно, - Счастливая улыбка, блуждавшая на губах Отавиу, вдруг сбежала. — Нет. Нет и еще раз нет! — Он хлопнул кулаком по столу. — Я лишусь моих девочек в один день. Останусь один?! — Отавиу встал и приказным тоном объявил: - Я запрещаю вам думать и говорить об этом! Я ваш отец, и вы обязаны меня слушаться!
— Папа, пойдем, мне надо с тобой поговорить, — сказала Жулия и повлекла за собой отца.
Она положила голову ему на колени и рассказывала обо всем, что пережили они с Шику.
— А теперь, папа, расскажи мне, что вспомнил ты за эти дни.
— Я вспомнил, что не был на свадьбе Гонсалы и Антониу. Ты вдруг заболела, и я не мог уйти, зная, что в доме больной ребенок. — Отавиу задумался. — Мне кажется, что я был вам хорошим отцом. Я помню, как я радовался рождению Бетти, как я переживал, когда тебя положили в больницу, Я не уходил оттуда три дня. А сейчас, когда болела Сели, я чуть не сошел с ума...
— Давай вернемся к моей болезни... Я заболела чем-нибудь серьезным?
— Да, была очень высокая температура, и я сначала позвонил Сан-Марино, сообщил, что не приду, а потом сразу же вызвал врача... — Отавиу потер виски, лоб. — Очень странная лихорадка, Похожая на менингит. Но не менингит. Врачи так и не смогли поставить точный диагноз.
— Боже, сколько я вам доставила хлопот!
— Да что ты, милая! — Отавиу гладил ее по волосам и смотрел вдаль, словно пытался разглядеть ускользающие подробности давних событий. — Ты всегда была очаровательной, славной малышкой. Никаких хлопот... И вдруг, совсем перед свадьбой, ты появляешься на дорожке, вся горишь и одновременно дрожишь от озноба. Болезнь сильно сказалась на тебе, ты заговорила только через неделю после болезни.
— Как странно, я ничего не помню. А что же мама?
Отавиу порывисто поднялся и заторопился:
— Хочу пойти еще поработать. Онейди, надеюсь, приготовила нам новую партию сосисок.
Жулия спустилась с ним вместе и, пока Отавиу собирался, обсуждала с Бетти последнюю новость: фотография Бетти, сделанная Раулом, появилась в «Ночном Рио». Бетти протянула сестре журнал и указала на небольшую фотографию в разделе светской хроники:
— Это только начало. Первый шаг. Сан-Марино помогут мне добиться успеха. — Она поднялась и прошлась походкой манекенщицы по кухне. — Ну, скажите, скажите, разве я не модель?
Алекс вытаращил глаза и словно прирос к полу. Онейди даже пришлось немного подтолкнуть его. Но и без слов было понятно, что Бетти произвела на него неизгладимое впечатление.
Оглушительный и продолжительный звонок в дверь заставил всех вздрогнуть. Онейди пошла открывать, и из холла донеслись незнакомые женские голоса, громкие и возбужденные. Сели поднялась:
— Пойду, посмотрю, что там происходит.
В холле Онейди испуганно смотрела на двух незнакомых женщин, называвших ее Жулией и явно что-то от нее требовавших.
— Вот, не хотят верить, что я не Жулия. Онейди отступила назад, и Сели оказалась лицом к лицу с двумя разгневанными дамами.
— Что вы хотите? — робко промолвила Сели.
Одна из дам, что была потолще и постарше, выступила вперед и испепелила девушку взглядом.
— Ах, вот ты какая, Жулия Монтана? Ты столько принесла несчастий в наш дом. Из-за тебя мой сын остался без работы... А я с таким трудом, с такими жертвами, отказывая себе во всем, вырастила моего мальчика, дала ему образование. Он никогда не брал взяток, не подсиживал товарищей, всего достигал своим трудом и талантом...
Дама помоложе пыталась вмешаться в разговор, но пожилая не давала ей сказать и слова.
— Одну минуту, остановила ее Сели и позвала сестру. - Жулия, мне кажется, это к тебе.
Дама постарше растерялась и на секунду замолчала.
- Нам нужна Жулия Монтана, — придя в себя, промолвила она,
— Жулия — это я. А кто вы? И почему вы устраиваете скандал в моем доме?
— Я его мать, а это, — дона Жудити откашлялась и указала на Лусию Элену, — это его жена.
— Не жена, а бывшая жена.
Все обернулись и увидели стоящего в дверях Шику. Он подошел к Жулии и поцеловал ее, к изумлению непрошеных гостей.
— На этот раз вы очень кстати. Одну из вас, — он посмотрел на Лусию Элену, я хочу попросить дать мне официальный развод. А другую, - он кивнул матери, — хочу поставить в известность - я собираюсь жениться на Жулии Монтана.
Лусия Элена стала медленно оседать на пол и упала бы, если бы Жудити не поддержала ее. Шику вызвал скорую помощь, и приехавшие санитары погрузили еще не до конца пришедшую в себя Лусию Элену на носилки. Жудити поехала с ними.
— Твоя мать сказала, что ты остался без работы. Это так? — Жулия смотрела на уставшее и расстроенное лицо Шику и чувствовала только одно — она безумно любит этого сумасбродного, легкомысленного и, кажется, безработного человека.
— Она права. — Шику сел напротив Жулии, чтобы хорошо видеть ее лицо. — Наконец-то у Сан-Марино появилась возможность расквитаться со мной и за забастовку в поддержку Делона, и за прочую строптивость. Но если ты готова терпеть мой ужасный характер, то мне никто не помешает быть самым счастливым человеком — ни Сан-Марино, ни эти две сумасшедшие бабы. Хотя, — Шику тяжело вздохнул, — эти неразлучные подруги постараются создать мне кучу проблем, начиная с того, что лишат меня возможности видеться с Констансиньей. — Шику поднял на Жулию глаза. — Я бы очень хотел познакомить тебя со своей дочерью. Констансинья славная девочка. Она тебе понравится.
— Твои слова да Богу в уши! — Жулия поднялась и повела Шику на кухню, где их радостно встретили Сели и Онейди.
— Где Бетти?
— Отавиу попросил ее сесть за руль, у Алекса заплыл глаз...
Они до поздней ночи сидели за столом, ели приготовленные Шику салат и жареное мясо, пили кофе, обсуждали появление родственников Шику, а он все не сводил влюбленных глаз с Жулии, отвечавшей ему тем же.
— Не представляю нашего мирного сосуществования. Я так привыкла к нашей конкуренции, к соперничеству. Это как бы подстегивало меня. Быть не хуже тебя, быть лучше тебя — для меня это чувство стало, чуть ли не основным стимулом. А теперь, — Жулия прильнула к Шику,  с кем прикажешь мне соперничать?
Шику оглянулся на Сели, сразу вскочившую с места, и ласково потрепал Жулию по щеке:
— Бороться мы будем с тобой в другом месте, а что касается работы, то на этот раз у нас сложился славный тандем. Я раскопал, ты написала, и вместе мы свалили «ночного короля». Лично меня и процесс, и результат вполне устраивает, но я не уверен, что долго буду без работы. Да и в редакции наверняка затевается небольшая заварушка, слишком уж всех потрясло мое увольнение. — И Шику подробно рассказал Жулии о последнем разговоре с  Сан-Марино.
— Ты ведь не торопишься домой? - Жулия оглянулась на часы.
— Нет, сегодня моя очередь уступить квартиру Раулу. Пусть ему будет так же хорошо, как и мне.
— Ты останешься у меня?
- Если ты не против!
Жулия покачала головой, и глаза ее затуманились.

0

41

Глава 41
Гонсала лежала в постели и слушала музыку, доносившуюся из комнаты Тьягу. Шопен... Как замечательно, что мальчик любит классическую музыку. Как и она, сын находил в ней отдохновение, забывался, искал утешение. Почему так часто мальчик слушает Шопена, Гонсала догадывалась - причиной Тому была Сели Монтана. Опытная женщина, Гонсала видела, как Тьягу мужественно пытается преодолеть, изжить эту безответную любовь, чуть не приведшую Сели к гибели, до недавнего времени чувства не поддавались голосу разума, но с появлением Жуаны, племянницы Шику Мота, все стало меняться. Конечно, сын говорил о Жуане только как о друге, но девочка все чаще бывала в их доме, вместе с Тьягу делала уроки, слушала музыку. Гонсала исподволь приглядывалась к ней, находя ее хотя и простоватой, но неглупой, чувствительной и очень привлекательной. От наблюдательной Гонсалы не укрылось, что девочка нередко грустит, часто задумчиво сидит в одиночестве у бассейна и никогда не торопится домой. Не укрылось то, что Тьягу тянется к ней, скучает в ее отсутствие, беспокоится о ней. Она расспрашивала сына о семье Жуаны, но он отвечал неохотно, отделываясь лишь короткими фразами:  «У нее, кажется, скоро появится отчим. Жуане он не очень нравится». Тьягу знал, конечно, больше, но Гонсала внутренне одобряла сына за сдержанность мужчина-болтун - это ужасно! Она часто сожалела, что Антониу не видит этих очень мужских качеств Тьягу, отец чаще испытывал недовольство, глядя на скромного, деликатного сына. «Ты воспитала из него девчонку», — не раз слышала Гонсала упрек мужа, да и самого Тьягу Антониу старался задеть побольнее. Все, что так не любил Антониу в младшем сыне, наоборот, привлекало Гонсалу. Тонкий, чувствительный, с обостренным чувством справедливости, жалостливый, нежный Тьягу казался Гонсале полной противоположностью Арналду — уверенному, знающему себе цену, влюбленному в себя и во всех красивых женщин Бразилии. Эти постоянно меняющиеся подружки сына давно не нравились Гонсале, и она искренне радовалась, что, наконец, сын, кажется, остепенился. Его нынешняя пассия — Бетти Монтана — представлялась Гонсале прекрасной партией. Красивая, чувственная Элизабети явно положительно влияла на сына, и Гонсала не понимала мужа, категорически противящемуся их союзу. «Хорошо, что он еще не знает, что Элизабети состояла в гражданском браке, иначе ни о чем не могло быть и речи». Гонсала ценила доверительность отношений с Элизабети и всячески привечала девушку в доме. Бетти стала одной из ее подруг, с которой она ходила за покупками, обсуждала последние новинки моды, понемногу сплетничала. Она познакомила Элизабети с Патрисией. Конечно, избалованная великосветская красотка Патрисия нашла много изъянов в Бетти, но и при всем своем злорадстве не смогла не отметить ее привлекательность. Гонсалу иногда настораживало упорное желание Патрисии познакомиться с девушкой Арналду. Иногда Гонсале чудилась некая особая предвзятость Патрисии к подругам Арналду и особенно к Бетти.
Но сейчас, в это солнечное утро, Гонсала постаралась прогнать дурные мысли и настроилась на положительные эмоции. Для начала она позвонила Патрисии, и в десятый раз они подробнейшем образом обсудили, чем поездка на Таити лучше, чем плавание на Северный полюс. Они договорились встретиться днем, и Гонсала, поглядев на часы, заторопилась: скоро должна была прийти Флора.
Гонсала с наслаждением отдавала себя на откуп энергичным пассам Флоры. Но сегодня ей показалось, что Флора выглядит усталой, хотя и старается изо всех сел не показывать этого.
Гонсала завернулась в простыню, блаженно вытянулась на кушетке и незаметно разглядывала Флору.
— Ты сегодня, кажется, мало спала? Слишком хорошо выглядишь. — Гонсала засмеялась.
Засмеялась и Флора — они отлично поняли друг друга, потому что говорили об одном — о свидании Флоры с Бобом Ласердой.
— Ну что, мальчик день ото дня становится все лучше и лучше?
Флора кивнула и снова заливисто рассмеялась:
— Какой же он темный, этот советник твоего мужа. Я учу его самым простым вещам — расслабляться, слушать свое тело, понимать его желания... Боб приходит в восторг от того эффекта, который получается.
После ухода Флоры Гонсала сделала несколько звонков: назначила встречу в туристическом агентстве, а еще ей без труда удалось договориться об устройстве Сели Монтана в коллеж, где учились Тьягу и Жуана.
Гонсала повесила трубку и задумалась над вопросом, чем занять себя дальше. Проехаться по магазинам, обновить к поездке гардероб? Или прогуляться по парку? Иногда ей хотелось в одиночестве прогуляться по парку. Неспешное вышагивание по грунтовым дорожкам, шорох вековых деревьев, залитые солнцем лужайки всегда настраивали Гонсалу на позитивное восприятие жизни. На парковых дорожках она часто вспоминала прошлое, думала о будущем, о детях, обдумывала свою жизнь с Антониу. Гонсала остановила свой выбор на парке и, одевшись в светлый льняной костюм, неспешно вышла из дома, пересекла улицу и вошла в парк, примыкавший другой стороной к коллежу, где учился Тьягу.
Гонсала купила мороженое и собралась, было присесть на скамейку, но, приглядевшись, заметила сидевших на соседней лавочке Тьягу и Жуану, — юноша нежно убирал волосы с лица девушки и что-то говорил ей.
Гонсала улыбнулась и торопливо прошла мимо, ей хотелось, чтобы Тьягу, наконец, забыл о Сели, перестал переживать из-за нее. И влюбленность в Жуану представлялась ей отличным лекарственным средством. Гонсала свернула на центральную аллею и наткнулась на небольшой фургончик с надписью «Папины сосиски», около которого толпились люди. Гонсала протиснулась вперед и увидела перед собой... Отавиу!
Они давно не встречались, и Гонсала поразилась тем переменам, что произошли в друге. Он преобразился: живое лицо, расторопные движения, веселые шутки, которыми он перебрасывался  со студентами, окружившими фургончик. Она окликнула его.
— Гонсала? — Отавиу бросился ей навстречу, - Здорово, что мы встретились, правда? Я хочу угостить тебя фирменными сосисками с моим фирменным соусом ... Он потянул ее за руку к фургончику и быстро вложил сосиску в маленькую булочку, подогрел и, полив ароматным соусом, протянул ей.
Гонсала осторожно откусила.
— Слушай, Отавиу, это по-настоящему вкусно! Можно мне еще один? И соуса, пожалуйста, побольше.
Она попыталась узнать у него цену, но он обиженно замахал руками.
— Я тебя угощаю. Мне так это приятно!
— И все-таки я хочу расплатиться, Отавиу. Один реал? Два? — Гонсала стала рыться в кошельке.
— Ты меня обижаешь.
— В чем дело, Отавиу? Ты должен брать деньги. Так не годится. Ты же прогоришь.
— Я буду брать деньги, Гонсала, только не с тебя.
— Хорошо, протестую, но подчиняюсь. — Гонсала улыбнулась. — Только ты должен пообещать мне одну вещь.
— Для тебя — все, что угодно. — Отавиу склонился и поцеловал ей руку.
Гонсала увидела, что он весь седой. Почему-то на глаза навернулись слезы.
— Я хочу, Чтобы ты пришел ко мне, и мы поиграли бы на пианино.
— У тебя уже есть пианино? — с детским изумлением спросил Отавиу, будто речь шла о космическом корабле.
— Есть. Антенну подарил. Гонсала поднялась, сняла черные очки и долго смотрела в ясные глаза Отавиу. — Помнишь, как было замечательно в тот вечер, когда мы играли у тебя дома?..
— Было замечательно.
Гонсала заторопилась, видя, как к фургончику подходят люди, и, взяв с Отавиу слово, что он придет к ней, пошла дальше. По дороге она вспомнила, что не сказала Монтана о Сели, о ее устройстве в коллеж. Но, вспомнив, что Бетти наверняка будет у них к вечеру, не стала возвращаться.
К вечеру в доме собралось много народу. Бетти, с которой Гонсала успела проехаться по магазинам, Патрисия, Флора, Тьягу, Жуана, позже вернулись со службы Антониу и Арналду. Вся компания расположилась у бассейна. Гонсала сидела с бокалом мартини и наблюдала за Патрисией, беззастенчиво кокетничающей в воде с Арналду. И опять ей показалось, что Патрисия слишком выделяет Арналду из всех присутствующих. Да и он не без удовольствия помогал ей выйти из воды, поддерживая за талию. Гонсала оглянулась и нашла глазами мужа, удалявшегося в дом вместе с Бетти. Она задумчиво смотрела им вслед, когда за спиной раздался голос Тьягу:
— Мама, у меня к тебе есть небольшая просьба. Я прошу разрешить Жуане пожить у нас несколько дней. Дома ей совсем невмоготу.
— Хорошо, только пусть Жуана предупредит маму, чтобы та не волновалась.
— Но я не хочу звонить ей, слушать их вранье про то, как они любят меня. Я ведь им помеха... Никому я не нужна.
— Да что ты, девочка! Как может мать не любить своего ребенка? Просто у нее сейчас такой момент — ей нужно устроить свою личную жизнь. Потерпи, поживи у нас, все образуется.
— Ничего не образуется, вы просто не знаете маминого жениха, Атилу. Я ненавижу его. И звонить я им не буду. Переночую у бабушки, пусть она сама объясняется с мамой.
Гонсала слушала Жуану и не выпускала из виду вход в дом, ожидая, когда оттуда появятся Сан-Марино и Бетти. Первой появилась Бетти и тут же подлетела к Арналду, который только что проводил Патрисию.
Она легко поцеловала его в кончик носа и радостно защебетала.
Гонсала подняла глаза и увидела, что за этой любовной идиллией из окна пристально наблюдает Сан-Марино, и жестом позвала его спуститься вниз.
Антониу присел на шезлонг рядом с ней, снял очки и закрыл глаза.
— Ты выглядишь усталым, Антониу. Что-то случилось?
— Так, все нормально. — Он постарался уклониться от ответа, — Хочется поскорее уехать, переменить обстановку, забыть обо всех этих журналистишках, скандалах, забастовках.
— Ты о чем? — Гонсала с тревогой посмотрела на мужа.
— Пустяки. Ты знаешь, что Арналду отправляется с Элизабети на нашем самолете завтракать в Сан-Паулу?
— Нет, но я отношусь к этому скорее положительно, чем отрицательно.
— А я отношусь к этому очень отрицательно. Пусть они встречаются, ходят по ресторанам и... — Сан-Марино с трудом нашел забитое слово, — дансингам. Я не против, но я категорически против каких-либо серьезных отношений.
— Но почему?
— Потому что я не хочу портить отношения с Отавиу. Помяни мое слово, весь этот роман кончится именно этим.
— Кстати, об Отавиу, забыла сказать, но я встретила его сегодня в парке. Как ты думаешь, что он делал? Торговал хот-догами! У него такой маленький фургончик со смешным названием «Папины сосиски». — Гонсала налила себе мартини, положила лед, и не спеша, отпила. — Изобрел фирменный соус, смеется, прекрасно выглядит... я пригласила его к нам, помузицировать, вспомнить прошлое.
Сан-Марино поднялся и спрыгнул в воду, обдав Гонсалу холодными брызгами.
Улыбка сбежала с ее лица, и она, нахмурившись, поднялась и  пошла в дом, чтобы переодеться. Она причесывалась у зеркала и вдруг увидела в нем фигуру Отавиу, робко стоявшего у входа.
— Отавиу, молодец, что пришел!
— Только что приехала Бетти, сказала, что была у Вас, рассказала о том, что ты договорилась насчет Сели. — Я очень признателен тебе, Гонсала! – в глазах Отавиу стояли слезы. - Спасибо!
Сначала Гонсала хотела крикнуть Антониу, но раздумала. Они уселись в маленькой гостиной, включили негромко музыку и выпили по бокалу вина — за встречу.
— Я часто вспоминаю нашу молодо, дружбу, что связывала нас... — Гонсала достала из шкафа кожаный альбом с фотографиями. — Хочешь посмотреть?
Отавиу рассматривал фотографии двадцатилетней давности. Вот они на пляже, вот хорошенькая молоденькая Гонсала влюблено смотрит на Антониу, держащего на руках грудного Арналду... Отавиу передал альбом Гонсале.
Она смотрела страницу за страницей и вспоминала прошедшую жизнь, молодость. Гонсала перевернула очередную страницу и увидела снимок: Антониу держит на руках Жулию, а рядом стоит улыбающаяся Ева.
— Несмотря ни на что, мы были счастливы! Ведь так, Отавиу?
Но Отавиу смотрел на старое фото и молчал. Гонсала решила, что ему дурно, но то, что с ним происходило, не было похоже на физическую боль. Он страдал, но его страдания относились к чему-то иному.
— Отавиу, с тобой все в порядке? Может, вызвать врача?
— Нет-нет, — еле прошептал он, — никого не зови. Просто я все вспомнил. Я не был счастлив с Евой. Она не любила меня. Я знаю, у нее был любовник!
— Любовник? — Гонсала попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкая.
— Да, любовник! Я все вспомнил, Гонсала! У нее был любовник. Или, может быть, их было несколько. Я нашел любовное письмо, его писала Ева своему любовнику
— Где же оно?
— Сжег. — Отавиу сосредоточился, словно 6оясь потерять возникшую перед ним картинку из далекого прошлого. – В  приступе гнева. — Он повернулся к Гонсале и с мольбой голосе проговорил: — Прошу, Гонсала, умоляю, девочки ничего не должны знать. Пусть память о матери будет светлой и ничем не омраченной.
Гонсала крепко сжала ему руку. Отавиу благодарно посмотрел на нее.
— Я очень верю тебе. Такое признание дается нелегко, но ты мне очень хороший, дорогой друг. Кроме тебя и моих названных братьев — Сана я Алекса, — мне не с кем разделить эту боль и горечь.
— А Антониу знает об этом? — осторожно спросила Гонсала.
— Знает, я расспрашивал его, думал, он мне назовет имя этого негодяя. Но для него мое открытие тоже было шоком
— Представляю...
Гонсала не могла больше сидеть на месте. Она встала и заходила по комнате. Ей было жаль Отавиу, но сейчас ей до боли хотелось остаться одной. Однако Отавиу — он ни в чем не виноват, он такой же несчастный обманутый человек, как и она.
- Извини, я не должен был тебе все это рассказывать, но так все неожиданно случилось. Я не мог удержать все это в себе. Извини, я не имел права.
Гонсала все-таки нашла в себе силы улыбнуться.
— Ничего, все правильно, мы же старые друзья. Кому еще скажешь о сокровенном?
— Только ты не подумай, что я подавлен. Нет, все в порядке, я работаю, у меня дочки, я должен жить для них. Правильно?
— Я восхищаюсь твоей смелостью, Отавиу.
Отавиу поднялся и засобирался домой. Гонсала не задерживала его, проводила до дверей, постояла, пока он не скрылся из виду, и медленно пошла к себе. Она не помнит, сколько просидела, тупо глядя в одну точку. Наконец набрала знакомый номер и попросила Патрисию срочно приехать к ней.
Они просидели до глубокой ночи, перетирая все подробности, все мелочи, которые отлично помнила Гонсала, несмотря на то, что с тех давних пор прошло уже более четверти века.
— Неужели ее любовником был Сан-Марино? Бедный Отавиу! Столько времени быть без памяти и, наконец, вспомнить такие подробности.
— Мы с ним друзья по несчастью. Только он не помнил ничего, а я все время пыталась обманывать себя, что Антониу забыл Еву, как только она вышла замуж. Какая же я дура!
— Но почему ты решила, что именно Сан-Марино был ее любовником? Пока это только твои предположения. Объяснись с Антониу. Вам нужно объясниться!
Гонсала устало облокотилась на руку.
— Что тут объяснять, Патрисия? Он, конечно, расскажет мне какую-нибудь небылицу, одну из тех, которыми он потчевал меня всю жизнь. А я старалась в них верить. Ради детей, семьи... А теперь дети выросли, и я больше не хочу верить в то, во что давно не верю.
— Ты что, собираешься менять свою жизнь? По какой такой причине? Ты знаешь, и всегда знала, что Сан-Марино неравнодушен к Еве. Какая теперь разница, были они любовниками или нет?
— Потому что я не хочу чувствовать себя идиоткой, которая всю жизнь прожила с мужчиной, любившим другую женщину...
— Но она умерла. Все в прошлом, одумайся, Гонсала, не понимаю тебя. — Патрисия закурила.
— Потому что не дослушала меня. - Гонсала встала и заходила по комнате. — Одно дело, что у них был  роман, они спали вместе до нашего брака. Другое, когда муж всю жизнь врал и изменял мне с другой женщиной. Всю нашу совместную жизнь у него была любовница, портрет которой он хранит и по сей день.
Патрисия докурила и тщательно загасила окурок.
— И все-таки давай рассуждать логически: может, это письмо было написано до вашей женитьбы? Ты видела это письмо? Видела дату?
— Я видела письмо на столе у Антониу. Там не было даты, но написано оно было женской рукой. Отавиу нашел только одно письмо, а, сколько их еще было?
- Ты очень эмоциональна, дорогая. Пойми, все в прошлом. Нет ни писем, ни Евы. Вы с Антониу начинаете новую жизнь и отправляетесь в сказочное путешествие на Таити. Зачем ворошить прожитое?
— Пат, ты же понимаешь, о чем я говорю. Ты сама человек самолюбивый и гордый. Так ответь мне, могла бы ты жить с мужчиной, который всегда любил другую женщину? Ответь мне как беспристрастный умный человек.
- Я ведь только на первый взгляд беспристрастна. На самом деле я очень привязана к тебе и не хочу, чтобы ты страдала. Мой тебе совет: успокойся и не принимай решения до тех пор, пока не объяснишься с мужем. Не провожай! — Патрисия поднялась, одернула юбку и вышла из спальни Гонсалы.
Она шла по коридору, когда услышала тихий скрип двери. Патрисия повернулась на звук, но неожиданно погас свет, и она почувствовала себя в крепких мужских объятьях...

конец

0


Вы здесь » Форум латиноамериканских сериалов » Книги по мотивам сериалов » Воздушные замки: Тайны прошлого (книга 1)