Форум латиноамериканских сериалов

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум латиноамериканских сериалов » Книги по мотивам фильмов » Вспомни, что будет / Flash Forward (Мгновения грядущего)...


Вспомни, что будет / Flash Forward (Мгновения грядущего)...

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Вспомни, что будет / Flash Forward (Мгновения грядущего)...
http://s52.radikal.ru/i137/1103/05/54abb13cd98b.jpg
Автором книги "Вспомни, что будет" (Flash Forward) является канадский писатель-фантаст имя которого - Роберт Сойер.

О книге:
Cобытия развиваются после того, как в результате научного эксперимента люди во всем мире на две минуты переносятся на 20 лет вперед. После этого на Земле начинает царить хаос. И дело совсем не в том, что за эти две минуты произошло огромное количество аварий и несчастных случаев. Те, кто увидел себя счастливыми, прикладывают все усилия чтобы приблизить момент счастья. Другие пытаются что либо изменить или впадают в отчаяние. Есть и те, кто в эти две минуты просто потерял сознание. Эти люди со временем понимают, почему у они ничего не видели — через год они будут уже мертвы. Можно ли изменить увиденное будущее?

Основные отличительные черты сериала от книги:
- Мы увидим то, что произойдет через 6 месяцев, а не через 20 лет, как это было написано в книге.
- Главные герои сериала — не квантовые физики, хотя их участие не отрицается.
- Как говорит один из сценаристов: «Мы не идиоты, чтобы делать шоу похожим на книгу, потому что каждый может открыть и прочитать конец».
- 29 апреля 2010 — день, куда все перенеслись на 2 минуты 17 секунд — не финал сезона. Гойер объясняет: «Я считаю, что зрителям и так понятно, что мы только идем к этому моменту. Придём туда мы на 20 или 21 эпизоде, а после — несколько эпизодов развязки».
- «Мы не собираемся обманывать зрителей. Мы собираемся играть по правилам».
- Гойер обещает, что мы узнаем ответ, почему все люди на планете потеряли сознание именно на 2 минуты 17 секунд.
- «Мы уже распланировали весь первый сезон. Мы уже знаем, о чем будет второй сезон. Мы можем закончить это шоу за три сезона, а можем растянуть на шесть-семь сезонов. Ведь мы можем рассказать целых 6.800.000.000 историй», — заявляет Гойер.
- В конце первого сезона мы узнаем, сбудутся ли те видения будущего, которое мы будем лицезреть весь сезон, или нет.
- В первом сезоне «Flash Forward» будет оконченная сюжетная линия.

Интересные факты:
- 29 апреля 2010 года автору книги "Вспомни, что будет" (Flash Forward) Роберту Сойеру исполнится 50 лет.
- Роберт Сойер сыграл в первом эпизоде сериала эпизодическую роль. Его можно увидеть на заднем плане в тот момент, когда Оливия разговаривает с Марком после затмения по телефону из больницы.
- С учётом часовых поясов точное время глобального затмения — 6 октября 2009 года с 22:00:00 до 22:02:17 по московскому времени.

Перевод был осуществлён командой сайта  FlashForward-Tv.Ru
Переводчик: dynamics

Отредактировано luly (05.03.2011 16:57)

0

2

            «Тот, кто предвидит катастрофу,
переживает её дважды», -
Бэйлби Портес

Глава первая
День первый: вторник, 21 апреля 2009 года
Разрез через пространство и время….

Здание управления для большого андронного коллайдера Европейской организации по ядерным исследованиям было новым: его начали строить в 2004 и закончили в 2006 году. Это здание окружало внутренний дворик, который был неизбежно назван «атомным ядром». У каждого офиса было окно, которое открывало вид либо на этот самый дворик, либо на остальную часть растянувшейся территории организации. Четырёхугольное здание, окружавшее «атомное ядрышко» было двухэтажным, однако в лифте, как ни странно, было 4 кнопки: 2 остановки над уровнем земли, подвал, в котором находились котельные и склад, а также остановка под землёй, находившаяся на расстоянии 100 метров от поверхности, и которая выходила на строительную площадку для монорельсовой железной дорогой. Она служила для езды вдоль 27-километрового туннеля коллайдера, который был сконструирован в виде окружности.

Южная стена главного коридора здания управления была разделена на 19 длинных секций, каждая из которых была украшена определённой мозаикой, сделанной  художником из одной из стран-членов Европейской организации по ядерным исследованиям.  Мозаика из Греции изображала Демокрита, основателя атомистической теории, на мозаике из Германии была запечатлена жизнь Эйнштейна, а на той, которая была из Дании – Нильс Бор. Но не на всех мозаиках главной темой была физика. Например, на французской были отчётливо видны очертания Парижа, а итальянская показывала виноградник с тысячами отполированных аметистов (драгоценных камней), которые являлись отображением отдельных виноградинок.

Комната управления Большого Андронного Коллайдера была сделана в форме идеального квадрата с широкими скользящими дверьми, находящимися точно в центре каждой из сторон. Комната имела два этажа, верхний из которых был сконструирован из стекла, чтобы группы туристов могли взглянуть на процессы, происходящие снизу. Европейская организация по ядерным исследованиям предлагала туристам 3-х часовую экскурсию по понедельникам и субботам в 9.00 и в 14.00. Под окнами висело 19 флагов стран-членов этой организации, на одной стене помещалось 5 флагов; 20-е место было сделано специально под флаг Евросоюза.

Комната управления состояла из множества устройств и панелей. Одна  из них контролировала определенные инжекторы, она отвечала за начало экспериментов. Рядом была другая, угловатая, к ней было прикреплено 10 мониторов, которые показывали результаты с датчиков ALICE (Эксперимент с Большим Ионным Коллайдером) и CMS (компактного мюонного соленоида): двух огромных подземных систем, которые отслеживали результаты экспериментов Большого Андронного Коллайдера. Мониторы на третьей панели показывали туннель коллайдера, с односторонней монорельсовой дорогой, которая была прикреплена к потолку.

Ллойд Симко, ученый из Канады стоял у панели инжекторов. Это был человек 45 лет, высокий, и гладко выбритый. У него были голубые глаза и темно-каштановые волосы, которые иногда можно было назвать черными, хотя на макушке более половины волос поседели.

Определенно, физики не славятся своим блестящим гардеробом и Ллойд не составлял исключения. Но он отдал всю свою старую одежду в расположение женевского корпуса Армии Спасения и позволил своей невесте купить ему самые новые и красивые костюмы. Эта одежда была слишком яркой, хотя и он не был особо мрачным. В этот день он одел  халат научного работника, малиновый пиджак, коричневые штаны с наружными нашивками, вместо внутренних карманов, и в знак уважения моде – черные лакированные туфли. Ллойд любил носить аксессуары, подчеркивавшие его высокий статус – ручку Мон Блан, которую он прикреплял к внутреннему карману пиджака и дорогие, золотые швейцарские часы.

Рядом с ним сидела мастер менять внешность, инженер и его невеста – Михико Комура, которая следила за датчиками. Ей было 35, у нее был маленький, немного задранный вверх нос и блестящие черные волосы короткой прически.

За ней стоял Тэо Прокопидэс, партнёр по исследованиям Ллойда. Тэо был моложе Ллойда на 18 лет (ему было 27). Многие шутники сравнивали консервативного Ллойда и его пылкого коллегу из Греции с бравой командой Фрэнсиса Крика и Уотсона. У Тэо были тёмные кудрявые волосы, серые глаза и заметно выступающая челюсть. Он практически всегда носил красные джинсы – Ллойду они были не по душе, однако уже никто до 30-ти не одевал обычные голубые джинсы – и бесконечный ряд футболок, изображавших мультяшных персонажей со всего мира; сегодня на ней красовалась достопочтенная «Чирикающая Птичка/Tweety Bird». Другие же учёные и инженеры были размещены за другими пультами и панелями.

Придвигаясь к кубу…..

Кроме лёгкого жужжания кондиционеров и еле слышного шума от вентиляторов оборудования, в комнате управления было довольно тихо. Все были напряжены после длительного дня, который прошёл в приготовлениях для этого эксперимента. Ллойд осмотрел комнату и сделал глубокий вдох. Его пульс нескончаемо возрастал и он чувствовал некоторую дрожь (колики) в его животе.

На стене висели аналоговые часы, те же, которые были  у него на панели, – цифровые. Время быстро приближалось к 17.00 – по старой привычке Ллойд всё ещё думал, что это 5.00 pm, несмотря на то, что он прожил в Европе уже два года.

Ллойд был директором объединённой группы, в которую входили около 1000 физиков, использующей детектор ALICE.  Он и Тэо потратили 2 года, чтобы смоделировать столкновение частиц, всего лишь 2 каких-то года, чтобы выполнить работу, на которую могло уйти целые две жизни. Они пытались воссоздать энергетические уровни, которые перестали существовать после наносекунды (миллиардной доли секунды) после Большого Взрыва, когда температура вселенной достигала  10,000,000,000,000,000 градусов. В процессе они надеялись обнаружить «святой грааль» в физике высоких энергий, желанную бозе-частицу (бозон) Хиггса, частицу, взаимодействия которой обеспечило (наделило) другие частицы массой.  Если их эксперимент сработает, то Нобелевская премия, которую наверняка вручат их первооткрывателям, будет присуждена именно им двоим.

Весь эксперимент был автоматизирован и полностью распланирован. Не было никакого рубильника, который следовало опустить, никакой спускового крючка, спрятанного под подпружиненной крышкой, который нужно было нажать. Да, Ллойд спроектировал, а Тэо запрограммировал основные модули программы для этого эксперимента, но всё теперь было под контролем компьютера.
Когда цифровые часы показали 16:59:55, Ллойд стал громко считать вслух: «Пять!»

Он посмотрел на Михико.

«Четыре».

Она улыбнулась. О Боже, как же он любил её –

«Три».

Он направил свой взгляд на молодого Тэо, вундеркинда, молодую звездочку, которой Ллойд сам надеялся стать, но не стал.

«Два».

Тэо, всегда самоуверенный, дал ему знак, подняв большие пальцы кверху.

«Один.

Пожалуйста, Господи….», - думал Ллойд. – «пожалуйста».

«Ноль»

А затем -

А затем вдруг всё стало совершенно другим.
Сразу же изменилось освещение – тусклая иллюминация комнаты управления сменилась солнечным светом, исходящим из окна. Но не было никакого чувства дискомфорта, как будто бы Ллойд уже давно привык к более яркому свету.
И всё равно он не мог контролировать свои глаза. Он хотел осмотреться, чтобы узнать наконец-таки, что же на самом деле произошло, однако его глаза не подчинялись, они двигались по своей воле.
Он лежал в кровати, очевидно, голым. Он чувствовал, как простыня скользила по его коже, когда чуть-чуть приподнялся и облокотился на руку. Он повернул голову и увидел картину, творившуюся за мансардным окошком, которое, очевидно, находилось на втором этаже загородного домика. Его взору представились деревья и – нет, этого не могло быть – листья на них пожелтели. Но ведь сегодня было только 21 апреля – весна, никак не осень.
Ллойд продолжал оглядываться и вдруг осознал, что был не один в постели. Кто-то ещё находился в кровати.
Он отскочил.
Нет, нет – это было неверно. Складывалось впечатление, что его разум и тело не подчинялись друг другу. Поэтому он и отпрянул.
Этим другим оказалась женщина, но, что, чёрт возьми, происходит?
Она была стара, всё её тело было в морщинах, волосы - полностью седыми. Коллаген, которые некогда наполнял её щёки, превратился в плетень по краям рта, теперь всё время улыбающегося.
Ллойд пытался убежать от этой ведьмы, но его тело отказывалось подчиняться.
Господи, что же происходило?
Была же весна, а не осень.
Или только если……только если, конечно же, он был сейчас в южном полушарии. Каким-то образом он мог транспортироваться из Швейцарии в Австралию….
Но нет. Деревья, на которые он смотрел, были определённо клён и тополь. Значит, он мог находиться либо в Северной Америке, либо в Европе.
Его рука вытянулась. Женщина была одета в тёмно-синюю футболку. Однако это была не пижама. У неё были какие-то нашивки с пуговицами и несколько карманов, одним словом, приключенческая одежда из грубой хлопчатобумажной ткани, которую практичная женщина могла бы одеть для занятия садоводством. Ллойд ощущал, как его пальцы прикасались к материи, чувствуя её мягкость и эластичность. А затем –
А затем его пальцы нащупали пуговицу, грубую, пластиковую, нагретую её телом, просвечивающую, как её кожа. Без колебания пальцы схватили пуговицу. Взгляд Ллойда, который всё ещё находился под его контролем, снова упал на лицо женщины, сконцентрировавшись на её бледно-голубых глазах.  Он смотрел на неё до тех пор, пока верхняя часть её одеяния не была расстёгнута.
Он чувствовал, что улыбался. Его рука проскользнула в блузку женщины и наткнулась на её грудь. Он снова хотел отдёрнуть руку, но у него ничего не вышло. Грудь была мягкой и сморщенной, кожа на неё обвисла – так бывает, когда портится какой-нибудь фрукт. Его пальцы соединились, они следовали контуру груди, пока не дотронулись до соска.
Ллойд почувствовал какое-то напряжение снизу. На определённую долю секунды он подумал, что это эрекция, но, слава Богу, это была не она. Вместо этого, вдруг, появилось такое особенное чувство, возникающее  в том случае, когда мочевой пузырь переполнен. Ему нужно было срочно сходить в туалет. Он отдёрнул свою руку и увидел, как женщина с любопытством подняла свои брови. Ллойд чувствовал, как его плечи то поднимались, то опускались. Он пожал плечами. Она улыбнулась ему тёплой, понимающей  улыбкой, как будто это было самой естественной вещью на свете, как будто ему всегда приходилось оправдываться в самом начале. Зубы у неё были слегка желтоваты, но это была обычная желтизна возраста, в общем, они были практически в идеальной форме.
Наконец-то его тело сделало то, чего он так желал – отпрянуть от женщины. Его колено изнывало от боли, как будто его пинали. Но внешне он не подавал и признака острой боли. Он спустил свои ноги с кровати. Когда он встал, его взору представилась ещё большая часть окружающего мира. Была или середина утра, или же середина дня. Какая-то птица отдыхала, сидя на сучке; и вдруг, испугавшись движения в спальне, она взлетела. Этой великолепной птицей оказался дрозд – большой североамериканский, а не маленький дрозд со Старого Света. Определённо это были либо Соединённые Штаты Америки, либо Канада. Фактически всё выглядело как в Новой Англии (Ллойду нравились цвета осени в Новой Англии).
Ллойд заметил, что его движения были какими-то медленными. Что-то определённо было по-другому. Он понял, что его комната была скорее в коттедже, чем в частном доме, так как меблировка была больше похожа на сборную солянку дома-отдыха.  Тумбочка – низкая, сделанная из древесностружечной плиты, с тоненьким слоем шпона под вид древесины – единственная вещь, показавшаяся ему знакомой. И действительно, он её узнал. Будучи студентом, он приобрёл её и расположил в гостевой комнате в доме в Иллинойсе. Но что же он делал здесь, в этом совершенно незнакомом месте?
Он продолжал идти. Его правая коленка с каждым шагом болела всё сильнее и сильнее. Он всё думал, что же с ней могло произойти. На стене висело зеркало, рамка которого была выполнена из сосны и покрыта лаком. Оно не очень-то гармонировало с более тёмной «древесиной» тумбочки, но –
Господи.
Господи Боже.
Его глаза произвольно взглянули в это самое зеркало, и что же он увидел.
На долю секунды ему показалось, что перед ним стоял его отец.
Но нет, это был он. Волосы, которые остались на его голове, поседели, те же, которые находились на груди – вообще были белыми. Кожа обвисла, походка сутулая.
Неужели это радиация? Может, эксперимент как-то повлиял на него? Может –
Нет, нет, вряд ли. Он знал это по своим артритическим костям. Всё было о-другому.
Он был стариком.
Такое ощущение, что он постарел на 20 лет или даже больше. Как будто 2 десятилетия кануло в лету, просто-напросто стёрлось из его памяти.
Он хотел было закричать, чтобы выразить протест из-за несправедливости, потери, потребовать компенсацию у вселенной –
Но ничего из этого у него не вышло. Он не мог ничего контролировать. Его тело продолжало медленно идти по направлению к уборной.
Заходя в комнату, он повернулся и невольно посмотрел на пожилую женщину, лежавшую на кровати, которая уже успела повернуться на бок, подпёрла голову рукой и улыбалась своей озорной и соблазнительной улыбкой. Его зрение всё ещё было довольно хорошим; он смог увидеть блеск золота на 3-ем пальце её левой руки. Мало того, что он спал с пожилой женщиной, так ещё и с замужней.
Прямая деревянная дверца была приоткрыта, однако Ллойд решил открыть её до конца. Вытянув руку, он увидел на пальце обручальное кольцо.
И затем его осенило. Эта старая карга, незнакомка, эта женщина, которую он прежде не видел, которая была совершенно не похожа на его любимую Михико, была его женой.
Ллойд хотел ещё раз взглянуть на неё, чтобы попытаться представить её 20 годами моложе, чтобы восстановить ту красоту, которой она могла обладать, но –
Но он продолжал заходить в уборную, уже повернувшись к туалету и наклонившись, чтобы поднять крышку, но вдруг –

И вдруг, к превеликому облегчению, Ллойд Симко оказался снова в Европейской организации по ядерным исследованиям в комнате управления. По какой-то неизвестной причине, он валялся в своём кресле, обитым винилом. Он выпрямился и привёл свою рубашку в порядок.
Что за невероятная галлюцинация приключилась с ним! Конечно же, и хлопот не наберёшься. Они должны были быть полностью закрыты здесь, а сто метров земли отделало их от кольца коллайдера. Он слышал, что высвобождение высокого заряда энергии может вызвать галлюцинации. Наверно, именно это с ним и произошло.
Ллойд взял небольшую паузу, чтобы прийти в себя. Не было никакого перемещения отсюда туда: никакой вспышки света, никакого головокружения, никакого потрескивания в ушах. В одно мгновение он был в Европейской организации по ядерным исследованиям, в другое – где-то в ином месте. Насколько? Наверно, где-то на 2 минуты. А теперь опять в комнате управления.
Конечно же, он не покидал её. Без сомнения, это была всего лишь иллюзия.
Он осмотрелся, пытаясь хоть что-то уловить на лицах остальных. Михико выглядела шокированной. Неужели она наблюдала за Ллойдом, пока он страдал галлюцинациями? Что же он такого сделал? Носился, как ненормальный? Или, может, вытянулся, как будто ласкал невиданную прежде грудь? Или же просто завалился на кресло, находясь без сознания? Если это действительно было так, то он не мог находиться в отключке долго. Прошло только около двух минут. Или тогда Михико и остальные точно уже склонились бы над ним, измеряя его пульс и расстёгивая воротник. Он взглянул на аналоговые часы, и да, действительно, было 17:02.
Затем он перевёл звгляд на Тэо Прокопидеса. У молодого грека выражение лица было ещё более подавленным, чем у Михико, но он был так же насторожен, как и сам Ллойд. Тэо тоже смотрел на остальных людей, находящихся в комнате, переводя взгляд сразу же, как только кто-то из них посмотрит обратно на него.
Ллойд открыл свой рот, чтобы что-то сказать, хотя и не был до конца уверен, что хочет сказать. Но он закрыл его, как только услышал стон, доносившийся из близлежащего помещения. Очевидно, Михико тоже его услышала; они оба ринулись туда. Она была ближе к двери, и к тому времени как Ллойд до неё добрался, она была уже в коридоре. «О Господи!», - говорила она. «Ты в порядке?».
Один из лаборантов, которого звали Свен, изо всех сил старался подняться на ноги. Правой рукой он прикрывал свой нос, который, однако, кровоточил. Ллойд стремительно вернулся в комнату, сорвал аптечку со стены и побежал обратно в коридор. Аптечка лежала в белой пластиковой коробке. Ллойд открыл её и принялся разматывать марлю.
Свен начал говорить на норвежском, однако через несколько секунд остановился и начал снова, но уже на французском: «Наверное, я упал в обморок».
Коридор был покрыт довольно грубой плиткой; Ллойд видел алое пятно крови в том месте, где лицо Свена ударилось об пол. Он передал бинты Свену, который кивнул в благодарность и заткнул нос. «Сумасшедшая вещь», сказал он, «Как будто я уснул стоя». Он усмехнулся. «Мне даже приснился сон».
Ллойд чувствовал, как его брови приподнялись. «Сон?» - сказал он также на французском.
«Отчётливее не бывает», - ответил Свен, «Я был в Женеве, в ресторанчике Le Rozzel». Ллойд хорошо знал это местечко: кафе в бретонском стиле на улице Grand Rue. «Но всё было, как в научно-фантастическом фильме. Автомобили парили, не касаясь поверхности, и …….».
«Да, да!». Это был женский голос, но он не относился к рассказу Свена. Он доносился из комнаты управления. «То же самое случилось и со мной!».
Ллойд снова вернулся в еле-еле освещённую комнату. «Что случилось, Антония?».
Полная итальянская женщина разговаривала с другими двумя людьми, находившимися в комнате, но теперь повернулась к Ллойду. «Было такое ощущение, что я вдруг оказалась в другом месте. Пэрри сказал, что то же самое случилось и с ним».
Михико и Свен уже стояли в дверном проёме, сразу за Ллойдом. «И со мной тоже», - сказала Михико, с облегчением вздохнувши, так как не только она попала в эту странную ситуацию.
Тэо, стоявший рядом с Антонией, нахмурился. Ллойд посмотрел на него. «Тэо? А что насчёт тебя?».
«Ничего».
«Ничего?».
Тэо покачал головой.
«Наверно, мы все потеряли сознание», - сказал Ллойд.
«Я-то точно», - сказал Свен. Он опустил марлю, затем потрогал нос, чтобы узнать, остановилось ли кровотечение. И всё-таки не остановилось.
«Как долго ты был без сознания?» - спросила Михико.
«О Господи, а что с нашим экспериментом?» - спросил Ллойд. Он ринулся к мониторам ALICE и нажал пару клавиш.
«Ничего», - сказал он, «Чёрт».
Михико вздохнула.
«Всё должно было сработать», сказал Ллойд, ударив ладонью по панели, «Мы должны были получить бозе-частицу».
«Ну, что-то всё-таки произошло», - сказала Михико, «Тэо неужели ты ничего не видел в то время, как у нас были видения?».
Тэо снова покачал головой. «Ничегошеньки. Наверно, я просто на мгновение потерял сознание. Однако не было темноты. Я наблюдал за Ллойдом, пока он отсчитывал 5, 4, 3, 2, 1, 0. Затем, как будто, резкая смена кадра, ну Вы знаете, как бывает в фильмах. Вдруг Ллойд оказался лежащим в кресле».
«Ты видел, как я падал в кресло?».
«Нет, нет. Всё так, как я сказал: в один миг ты сидел прямо, а в другой – завалился, без единого движения между этими событиями. Я думаю, думаю, я всё же вырубился. И…».
Вдруг громкая сирена наполнила воздух – такое ощущение, что это какая-то спасательная машина. Ллойд выскочил из комнаты управления, остальные последовали за ним. В комнате напротив было небольшое окошко. Михико, которая добралась туда первой отпирала жалюзи. Лучи позднего дня осветили комнату. Автомобилем оказалась пожарная Европейской организации по ядерным исследованиям, одна из трёх, которая была здесь. Она разъезжала по территории университета, направляясь к главному зданию администрации.
Нос Свена наконец-таки перестал кровоточить; он теперь держал кровавую массу бинтов в руке. «Интересно, кто-нибудь ещё умудрился грохнуться или я один такой на свете?» - сказал он.
Ллойд взглянул на него.
«Они используют пожарные машины также и для первой помощи»,- сказал Свен.
Михико поняла, о чём пытался сказать Свен. «Мы должны проверить все комнаты и убедиться, что все в порядке».
Ллойд ободрительно кивнул головой и выбрался в коридор. «Антония, проверь всех в комнате управления. Михико, ты возьми Джейка и Свена и иди вниз. Тэо и я осмотрим всё в этом направлении». Он чувствовал муки совести за то, что отправил Михико, но ему нужно было побыть одному, разобраться и понять, что он видел и что испытал.
В первой комнате, в которую вошли Ллойд и Тэо, лежала обессиленная женщина; Ллойд не мог вспомнить её имя, но она работала в отделе связей с общественностью. На плоском мониторе компьютера по-прежнему виднелся знакомая 3D-заставка (рабочий стол) Windows 2009. Она всё ещё была без сознания; по огромной ссадине на её лбу было ясно, что она упала вперёд, ударившись головой о металлический край стола, из-за чего, собственно, она и вырубилась. Ллойд сделал то, что видел в бесчисленных фильмах: он взял её левую руку своей правой так, чтобы обратная сторона руки была направлена к нему, и затем нежно похлопал её другой рукой, при этом убеждая её встать.
Глупость, не глупость, а сработало. Женщина очнулась. «Доктор Симко?», - произнесла она, смотря на Ллойда, «Что случилось?»,
«Я не знаю».
«Мне приснился сон», - сказала она, «Я была в картинной галерее, смотрела на полотно».
«Теперь с Вами всё в порядке?».
«Я, я не знаю. У меня болит голова».
«Возможно, у Вас сотрясение. Вам нужно срочно в лазарет».
«Что это за сирены?».
«Пожарные машины». Пауза. «Слушайте, мне сейчас нужно идти. Возможно, другие люди тоже ранены».
Она кивнула. «Со мной будет всё в порядке».
Тэо пошёл дальше по коридору. Ллойд вышел из комнаты и последовал за ним. Он прошёл мимо Тэо, который склонился над кем-то другим. Коридор повернул направо; Ллойд пошёл вдоль новой секции. Он подошёл к двери офиса, которая тихо открылась, когда он уже был рядом. Но все люди в помещении были в порядке. Они оживлённо беседовали друг с другом, рассказывая о своих видениях. Там было три человека: две женщины и мужчина. Одна из женщин заметила Ллойда.
«Ллойд, что случилось?» - спросила она на француском.
«Я ещё точно не уверен», - ответил он также на французском, «Все в порядке?».
«Да».
«Я нечаянно услышал», - сказал Ллойд, «У Вас троих тоже были видения?».
Кивки со всех сторон.
«Они были очень реалистичными?».
Женщина, которая до сиз пор молчала, указала на мужчину. «Только не Рауля. У него был какой-то психоделический сон», - сказала она.
«Я бы не сказал, что он был психоделическим», - произнёс Рауль так, как будто он всё ещё нуждался в защите. Его светлые волосы были длинными и чистыми, они были завязаны в замечательный пучок. «Но он точно не был реалистичным. Я видел какого-то парня с тремя головами…..».
Ллойд кивнул головой, как бы запоминая эту информацию. «Если с Вами всё в порядке, тогда присоединяйтесь к нам – некоторые люди упали и потеряли сознание, когда Бог знает, что произошло. Мы должны найти всех, кто ранен».
«А почему бы не сообщить по системе двусторонней связи о том, чтобы все, кто может, собрались в коридоре?» - предложил Рауль, - «Тогда мы смогли бы пересчитать всех и узнать, кого нет».
Ллойд понял, что это отличная идея. «Вы продолжайте искать; кому-то может нужна немедленная помощь. Я поднимусь наверх к главному офису». Он вышел из комнаты, другие также вывалились в коридор. Ллойд выбрал самый короткий путь к офису, пробегая мимо различных мозаик. Когда он прибыл на место, увидел часть людей из администрации, которые толпились вокруг другого, который, очевидно, сломал руку, когда упал. Одна женщина обожглась, так как упала прямо на горячую чашку кофе.
«Доктор Симко, что случилось?» - спросил мужчина.
Ллойду начинал надоедать этот постоянный вопрос. «Да не знаю я. Вы сможете управлять ЗС?».
Мужчина вытаращил глаза. Очевидно, Ллойд сказал какое-то североамериканское сокращение, которого наш приятель, к сожалению, не знал.
«ЗС», - сказал Ллойд, - «Это звукофикация».
Мужчина продолжал смотреть на него вопросительным взглядом.
«Система двусторонней связи!».
«Ах, да, конечно», - сказал он с немецким акцентом. «Прошу сюда». Он отвул Ллойда к панели и нажал пару кнопок. Ллойд взял микрофон.
«Это Ллойд Симко», - он мог слышать свой собственный голос, исходящий из колонок в коридоре, но фильтры в системе убирали обратную связь, - «Очевидно, что-то случилось. Несколько людей ранены. Если Вы амбулаторны….», - он остановился; английский языка был для многих рабочих вторым здесь, - «Если Вы способны передвигаться, и если люди, с которыми Вы находитесь, также могут идти, или, по крайней мере, Вы их можете спокойно оставить, пожалуйста, пройдите в главный вестибюль (коридор). Кто-то мог упасть в закрытом помещении; мы должны проверить, кто не на месте». Он отдал микрофон мужчине, - «Сможете ли Вы повторить хотя бы часть из этого на немецком и французском?».
«Яоль», - ответил мужчина, уже переключая канал. Он начал говорить в микрофон. Ллойд вышел из комнаты управления звукофикацией. Он затем сопроводил людей из офиса в вестибюль, украшенный длинной медной табличкой, которую удалось ухватить из более старого здания, которое в результате снесли, чтобы построить центр управления коллайдера. На табличке был выгравирован настоящий акроним Европейской организации по ядерным исследованиям и выглядел он так: Conseil européenne pour la recherche nucléaire. В наше время этот акроним не имел никакого смысла, однако здесь почитали его исторические корни.
Лица в вестибюле были в основном белыми, но было и несколько …… Ллойд остановил себя. Не стоило так отзываться об этих людях. Поэтому он вспомнил, что термин «афроамериканец» больше предпочитается среди чёрного населения США. Хотя Питер Картер был из Стэнфорда, большинство остальных чёрных были прямо из Африки. Также было несколько азиат, включая, конечно же, Михико, которая пришла в вестибюль, услышав объявление. Ллойд подошёл к ней и обнял её. Слава Богу, хотя бы она не была ранена. «Кто-нибудь серьёзно ранен?» - спросил он.
«Несколько ссадин и ещё один сломанный нос», - сказала Михико, - «но ничего серьёзного, а у тебя?».
Ллойд искал глазами женщину, у которой была перевязана голова. Она ещё не показалась. «Возможно, одно сотрясение мозга, сломанная рука и серьёзный ожог», - он остановился, - «нам нужно позвонить в скорую, чтобы они отвезли раненых в больницу».
«Я этим займусь», - сказала Михико. Она прошла в офис.
Собравшаяся группа становилась больше; теперь в ней было около 200 человек. «Эй, все!», - прокричал Ллойд, - «прошу внимания, пожалуйста! Votre attention, s'il vous plaît!». Он подождал, пока глаза народа не устремились на него: «Оглядитесь вокруг и посчитайте своих сослуживцев. Если кто-нибудь из виденных Вами сегодня отсутствует, дайте знать. И если кто-нибудь из присутствующих здесь срочно нуждается в медицинской помощи, сообщите тоже. Скоро приедет скорая».
Как только он сказал это, Михико снова появилась в вестибюле. Её кожа была даже бледнее, чем обычно, а голос её дрожал, когда она говорила: «Не будет никакой скорой», - сказала она, - «По крайней мере в ближайшее время. Оператор сказал мне, что они не могут выбраться из Женевы. Очевидно, каждый водитель на дороге потерял сознание. Они даже не в состоянии определить, сколько народа погибло».

0

3

Глава вторая

CERN был основан 55 лет назад, в 1954 году. В организации работало 3000 сотрудников, из которых примерно треть – физики и инженеры, треть – технический персонал, и оставшаяся треть состояла из административного персонала и других квалифицированных рабочих.

Большой Андронный Коллайдер (БАК) был построен за 5 миллиардов американских долларов внутри того же подземного туннеля на швейцарско-французской границе, в котором до сих пор находится старый, давно не работающий Большой Электронно-Позитронный коллайдер; он использовался с 1989 по 2000 год.
БАК использует двунаправленные сверхпроводящие электромагниты для движения частиц по гигантскому кольцу. В CERN находится самая большая и самая мощная  в мире система охлаждения, использующая жидкий гелий для остужения магнитов до 1.8 градуса по Цельсию выше абсолютного Нуля.

Вообще БАК – это два ускорителя в одном: в одном частицы ускоряются по часовой стрелке, в другом – против. Поток частиц, двигающийся в одном направлении можно заставить столкнуться с потоком, двигающимся в противоположном направлении, и затем…

И затем… E=mc2 (Энергия равна произведению массы на квадрат скорости света), успех!

Уравнение Эйнштейна говорит о том, что материя и энергия – взаимозаменяемы. Если вы сталкиваете частицы на необходимо высоких скоростях, кинетическая энергия от этого столкновения может быть превращена в совершенно новый вид.

БАК запустили в 2006 году, и во время первых лет испытаний его работа была направлена на столкновения типа «протон-протон», для выделения энергии мощностью до 14 триллионов электрон-вольт.

Но теперь пришло время переходить ко второй фазе испытания, и Ллойд Симко напару с Тэо Прокопидэсом возглавили команду для проведения первого эксперимента. Во второй фазе, вместо того, чтобы сталкивать протоны, разгоняют ядра, которые будут сталкиваться друг с другом, причем каждое из них в 217 раз крупнее протона… Финальное столкновении произведет энергию в 1150 триллионов электрон-вольт, что сравнимо с уровнем энергии в мире спустя одну миллиардную секунды после Большого Взрыва. На этом уровне энергии, Тэо и Ллойду необходимо было выделить бозон Хиггса, частицу, которую физики всего мира пытаются получить уже более полувека.

Но вместо этого, они получили смерти и разрушения в ужасающих масштабах.

Гастон Берангер, глава CERN, был плотным мужчиной, с грубым носом и большим количеством волос. Когда произошел Феномен он находился в своем кабинете. Это был самый большой кабинет на территории CERN, c длинным столом для переговоров из натурального дерева, который располагался прямо напротив рабочего стола, так же там стоял большой, хорошо укомплектованный бар с зеркальной задней стенкой. Берангер сам не выпивал…больше не выпивал; нет ничего сложнее, чем быть алкоголиком во Франции, где вино подается к каждому приему пищи; до своего назначения в CERN Гастон жил в Париже. Но когда в CERN приходили специальные представители, чтобы посмотреть на Что были потрачены их миллионы, Гастону нужно было угощать их бокалом вина, пытаясь не показывать как отчаянно ему бы хотелось присоединиться к ним.

Конечно он знал, что Ллойд Симко и его напарник Тэо Прокопидэс собирались провести эксперимент этим утром; и он бы мог освободить время в своем графике, чтобы пойти и посмотреть на него…но всегда находилось что-то более важное, к тому же если бы Гастон ходил смотреть на каждый запуск ускорителя – он бы никакой другой работы сделать не смог. Кроме того, ему нужно было подготовиться к завтрашней встрече с группой из Gec Alsthom, и…

«Ты это поднимешь!»

У Гастона Берангера не было сомнения в том, где он находился: это был его дом, на правом берегу реки Женевы. Стеллажи серии Билли из ИКЕА были теми же, как в прочем и диван, и мягкое кресло. Но вот телевизор Сони, вместе с тумбочкой – исчезли. Вместо них на стене, над тем местом, где должен был стоять телевизор, висел плоский монитор. Там шла трансляция игры в лакросс. Одна из команд совершенно точно представляла Испанию, но вот вторую команду в зелено-фиолетовых свитерах он не узнал.

В комнату вошел молодой человек. Гастон его так же не узнал. Он был одет во что-то похожее на черный кожаный пиджак, он снял его и бросил на край дивана, с которого он соскользнул на укрытый ковром пол. Маленький робот, не больше обувной коробки, выкатился из-под стола и направился к упавшему пиджаку. Гастон пальцем указал на робота и рявкнул «Arrêt!». Робот застыл на месте, и затем, через мгновение, попятился обратно под стол.

Молодой человек обернулся. Он выглядел лет на 19 или 20. На его правой щеке было что-то похожее на анимированную татуировку в виде вспышки молнии; зигзагообразными скачками он пролетала по лицу молодого человека, затем цикл повторялся вновь и вновь.

Когда он повернулся, стала видна левая часть его лица…она была ужасающей, все мышцы и кровяные сосуды были на виду, как если бы он обжегся химикатами, которые сделали его кожу прозрачной. На правой руке молодого человека был перчатка, которая превращала его пальцы в острые удлиняющиеся механические лезвия.

«Я сказал, подними ее!» с гневом в голосе произнес Гастон по-французски…по крайней мере это было сказано его голосом; т.к. он не имел никакой власти над произносимыми словами. «Пока я оплачиваю твою одежду, тебе придется самому о ней заботиться.»

Молодой человек свирепо посмотрел на Гастона. Он был уверен, что не знал его, но он совершенно точно ему кого-то напоминал…но кого? Было сложно определить по этому неприятному, полупрозрачному лицу, но высокий лоб, тонкие губы, эти холодные серые глаза, этот орлиный нос…

Заостренные наконечники механических пальцев удлинились жужжа, и парень поднял с пола пиджак, зажав его между большим и указательным пальцами, держа его так, как если бы это было нечто тошнотворное. Взгляд Гастона следовал за молодым человеком, когда он проходил по комнате. Когда он прошел, Гастон не мог не заметить, что и с остальными деталями интерьера было что-то не так: привычная ему коллекция книг на полках кардинально изменилась, как если бы кто-то другой переделал все «под себя». И было похоже, что книг меньше, чем должно быть, будто кто-то провел чистку семейной библиотеки. Другой робот, на этот раз похожий на паука, размером с раскрытую ладонь, жужжал вдоль полок, похоже вытирая пыль.

На одной из стен, где раньше в рамке висела репродукция Монэ под названием «Мельница Галет», сейчас была ниша, в которой стояла скульптура, похожая на Генри Мура…но, нет же, нет, там определенно не могло быть ниши; ведь эта стена была общей с соседним домом. Должно быть, это место все же оставалось плоским, и это была голограмма, или что-то похожее, что висело на стене и давало иллюзию глубины; и если так, то иллюзия была великолепной.

Двери шкафов тоже изменились; они автоматически разъехались, как только молодой человек приблизился к ним. Он подошел, взял вешалку и повесил на нее свой пиджак. Затем повесил вешалку обратно в шкаф…но пиджак снова упал на пол.

Голос Гастона вспылил: «Черт побери, Марк, ты не можешь быть более аккуратным?»

Марк…

Марк!

Господи! 

Вот почему он выглядел таким знакомым.

Семейное сходство.

Марк. Имя, которое выбрала Мэри-Клэр для ребенка, которого она вынашивала.

Марк Берангер.

Гастон еще даже не держал младенца в своих руках, не давал ему срыгнуть на свое плечо, не менял ему подгузники, но вот сейчас он стоял тут, уже взрослый человек…пугающий и враждебно настроенный.

Марк посмотрел на свой упавший пиджак, его щека все еще вспыхивала, а затем просто отошел от шкафа, дав возможность дверям захлопнуться за его спиной.

«Черт побери, Марк,» произнес голос Гастона. «Меня уже тошнит от твоего отношения. Ты никогда не найдешь себе работу, если будешь продолжать вести себя так.»

«Да пошел ты,» сказал молодой человек, его голос был низок, тон насмешлив.

Это были первые слова его ребенка…не «мама», не «папа», а «пошел ты.»

И, чтобы уже не оставалось никаких сомнений, в поле зрения Гастона появилась Мари-Клэр, выходящая из других раздвижных дверей. «Не разговаривай так со своим отцом,» сказала она.

Гастон был поражен; это была Мари-Клэр, без вопросов, но она была больше похожа на свою мать, чем на себя. Ее волосы поседели, лицо покрылось морщинами, и она набрала добрых 15 килограмм.

«Да пошла ты тоже,» прокричал Марк.

Гастон ожидал, что его голос запротестует, «Не разговаривай с матерью в таком тоне.» Это его не расстроило.

Еще до того, как Марк повернулся, Гастон заметил небольшое выбритое пятно на затылке его ребенка, и металлическую панельку, имплантированную в это место.

Должно быть это галлюцинация. Это должна быть галлюцинация. Но какая же это чудовищная галлюцинация! Мари-Клэр должна родить уже со дня на день. Они пытались завести ребенка уже много лет…Гастон мог сделать так, чтоб столкнулись электрон и позитрон, но почему-то он и Мари-Клэр никак не могли объединить яйцеклетку и сперматозоид, которые в миллионы раз больше, чем все элементарные частицы. Но, в конце концов, это произошло; в конце концов, Бог улыбнулся и им, в конце концов, Мари-Клэр забеременела.

И в итоге, 9 месяцев спустя, у них должен родиться ребенок. Все эти занятия по методу Ламази, все это планирование, все договоренности о месте в яслях…все это скоро станет реальностью.

Но сейчас - вот этот сон; это должен быть сон. Это просто кошмар. Трусость; ему приснился самый страшный кошмар в жизни, прямо перед его свадьбой. Но почему кажется, что это был не сон?

Потому что это было что-то намного более реалистичное, чем любой другой сон, который он видел раньше. Он думал о вставке в голове его сына; о картинках посылаемых прямо в мозг…наркотик будущего?

«Отстаньте от меня,» сказал Марк. «У меня был плохой день.»

«Да ты что?» спросил голос Гастона, не без сарказма. «У тебя был плохой день, да? Тяжелый день, который ты провел, терроризируя туристов в старом городе, не так ли? Я должен был дать тебе сгнить в тюрьме, неблагодарный сопляк!»

Гастон был шокирован тем, что он звучал, точно как его собственный отец…это были те же слова, которые отец сказал ему, когда он был в возрасте Марка, слова, которые он пообещал никогда не говорить собственным детям.

«А теперь, Гастон…» произнесла Мари-Клэр.

«Ну, если он не ценит то, что здесь имеет…»

«Да мне все это не нужно,»  насмешливо произнес Марк.

«Хватит!» сорвалась Мари-Клэр. «Хватит.»

«Я вас ненавижу,» пробормотал Марк. «Я вас обоих ненавижу,»

Рот Гастона открылся, чтобы ответить, а затем…

…а затем, неожиданно, он снова очутился в своем кабинете в CERN.

После того как Михико узнала из новостей о смертях, она незамедлительно вернулась в секретариат контрольного центра. Она пыталась дозвониться до школы в Женеве, в которую ходила ее восьмилетняя дочь Тамико; Михико была в разводе с первым мужем, руководителем из Токио. Но все, что она слышала в трубку – лишь короткие гудки, и, что странно, Швейцарская телефонная компания по какой-то причине не предлагала автоматически уведомить ее, когда линия станет свободной.

Ллойд стоял позади Михико, когда она пыталась дозвониться, она посмотрела на него, в ее глазах было отчаяние. «Я не могу прорваться,» сказала она. «Нам нужно туда съездить».

«Я поеду с тобой,» сразу ответил Ллойд. Они выбежали из здания в теплый апрельский день, румяное солнце уже целовало горизонт, вдали темнели горы.

Машина Михико…Тойота…была припаркована рядом, но они сели во взятый в аренду Фиат Ллойда. Ллойд сел за руль. Они стали выезжать с территории CERN мимо возвышающихся цилиндрических резервуаров с жидким гелием, повернули на улицу Мэйрин, которая вела в город Мэйрин на востоке CERN. Несмотря на то, что они видели автомобили на обочинах, все выглядело не хуже, чем после одного из зимних ураганов, если, конечно, не считать того, что на земле не было снега.

Они быстро доехали до города. На небольшом расстоянии виднелся Женевский Аэропорт. Столбы черного дыма поднимались в небо; большой борт Швейцарских Авиалиний рухнул на посадочную полосу. «Боже Мой,» прошептала Михико. Комок подобрался к ее горлу. «Боже мой.»

Женева – большой богатый город с населением около 200 000 человек, известный ультра-модными ресторанами и чрезвычайно дорогими магазинами.

Вывески, обычно сверкающие яркими огнями, не горели, множество автомобилей…в основном Мерседесов и более дорогих марок…было перевернуто, а некоторые стояли врезавшимися в здания.

Витрины нескольких магазинов были разбиты, но, похоже, никто не собирался их грабить. Даже туристы были настолько ошеломлены происходящим, что и не думали воспользоваться случаем.

Они заметили скорую, оказывающую помощь пожилому человеку на обочине дороги; так же были слышны сирены пожарных грузовиков и других спасательных автомобилей. Они даже увидели вертолет, врезавшийся в стеклянную часть небольшой башни офисного центра.

Они поехали по мосту над рекой Рона, чайки летали над водой, на правом берегу оставались аристократические отели, Михико и Ллойд въезжали на исторический левый берег. Дорога вокруг Старого города была заблокирована автомобильной аварией, при участии 4 машин, так что им пришлось изменить маршрут и поехать по узким, кривым улицам с односторонним движением. Проехав по улице СитЭ, они свернули на улицу Гранд. Но она тоже была заблокирована рейсовым автобусом, который, видимо, потерял управление и стоял, перегородив обе полосы движения. Они попытались проехать по альтернативному маршруту, Михико беспокоилась все больше и больше с каждой минутой, но и эта дорога была завалена искореженными транспортными средствами.

«Далеко еще до школы?» спросил Ллойд

«Меньше километра,» ответила Михико.

«Давай пойдем пешком.» Он свернул на улицу Гранд, и остановил машину прямо на дороге. На этом месте парковаться было нельзя, но Ллойд даже и не думал, что сейчас это может кого-то волновать. Они вышли из Фиата и побежали по крутым, мощеным булыжником улицам. Через несколько шагов Михико остановилась снять туфли на каблуках, чтобы можно было бежать быстрее. Они побежали вверх по улице, но вскоре им снова пришлось остановиться, чтобы Михико надела обувь, улица была усыпана битым стеклом.

Они пробежали по улице Жана-Кельвина мимо музея Барбье-Мюллера, повернули на улицу Пуи Сэнт Пьер, пронеслись, не останавливаясь, мимо самого старого, 700-летнего частного дома в Женеве, немного сбавив темп только однажды, пробегая мимо собора, в котором проповедовали Джон Кельвин и Джон Нокс.

Сердца застучали, дыхание стало неровным, но они двигались вперед. Справа остался собор Святого Петра и здание аукциона Кристис. Михико и Ллойд пересекли площадь Бург-дё-Фур, с огромным количеством открытых кафе и кондитерских, расположенных вокруг центрального фонтана. Множество туристов и жителей Женевы лежали на каменной брусчатке; другие сидели на земле, рассматривая свои царапины и синяки, некоторым оказывали помощь прохожие.

Наконец, они добежали до территории школы на улице ШадроннИ. В эту школу ходили дети иностранцев, работающих в Женеве и окрестностях. Главному зданию было более двухсот лет, но несколько дополнительных корпусов были достроены в последние десятилетия. Несмотря на то, что занятия заканчивались в 4, детям можно было остаться на продленке до 6 вечера, чтобы занятые родители могли оставлять их на весь рабочий день, и, хотя было уже около семи, многие дети до сих пор были в школе.

Михико не была единственным родителем, спешившим сюда. Земля была расчерчена длинными тенями от дипломатов богатых бизнесменов и других людей, чьи дети ходили в эту школу; многие обнимали своих детей и плакали от радости.

Здания выглядели целыми. Михико и Ллойд уже запыхались и устали бежать по безукоризненной лужайке. По старой традиции, школа при входе вывешивала флаги тех стран, из которых были ученики; Тамико была единственной японкой, но флаг с восходящим солнцем, тем не менее, развевался на весеннем ветру.

Они вошли в холл с прекрасными мраморными полами и отделкой стен из темного дерева. Кабинет директора находился справа, и Михико уверенно пошла к нему. Дверь открылась и она увидела длинную деревянную перегородку, отделяющую секретаря от посетителей. Михико подошла к перегородке и, несмотря на сбитое дыхание, начала, «Здравствуйте, я…»

«А, мадам Комура,» раздался голос женщины, выходящей из кабинета. «Я пыталась вам дозвониться, но не смогла прорваться.» Она сделала паузу. «Пожалуйста, заходите.»

Михико и Ллойд прошли мимо перегородки в кабинет.

«А где Тамико?» спросила Михико.

«Пожалуйста,» ответила женщина. «Присядьте.» Она посмотрела на Ллойда. «Я мадам Северин; Я - директор.»

«Ллойд Симко,» сказал Ллойд. «Я жених Михико.»

«Где Тамико?» снова спросила Михико.

«Мадам Комура, мне очень жаль. Я…» Она остановилась, сглотнула, и продолжила. «Тамико была на улице. Машина выскочила на парковку, и…Мне очень жаль.»

«Как она?» спросила Михико.

«Тамико умерла, мадам Комура, все мы…я не знаю, что произошло; мы все потеряли сознание. Когда очнулись, мы нашли ее.»

Слезы покатились из глаз Михико. Ллойд почувствовал болезненное защемление в груди. Михико нашла кресло, опустилась в него, руками обхватила лицо. Ллойд присел рядом, обняв ее.

«Мне очень жаль,» сказала Северин.

Ллойд кивнул. «Это не ваша вина.»

Михико продолжала рыдать, затем подняла голову, ее глаза покраснели. «Я хочу увидеть ее.»

«Она все еще на парковке. Мне жаль…мы вызвали полицию, но они еще не приехали.»

«Покажите мне ее,» попросила Михико.

Северин кивнула, и повела их за здание. Несколько ребят стояли там, смотря на тело, напуганные, не понимающие, что произошло. Сотрудники были слишком заняты детьми, которые были ранены, чтобы собрать оставшихся учеников в школе.

Тамико лежала там…просто лежала. Крови не было, и ее тело выглядело не поврежденным. Машина, предположительно сбившая ее, стояла припаркованной под странным углом в нескольких метрах позади. На бампере виднелась вмятина.

Михико приблизилась метров на пять, затем неожиданно рухнула на землю и громко зарыдала. Ллойд крепко обнял ее. Северин стояла рядом, но вскоре ей пришлось уйти, т.к. очередной родитель позвал ее на помощь.

Чуть позже, по просьбе Михико, Ллойд подвел ее к телу. Он наклонился, его зрение было размытым, сердце билось, он нежно убрал волосы Тамико с ее лица.

У Ллойда не было слов; да и что он мог сказать в этой ситуации? Они стояли там, Ллойд держал Михико за руку примерно полчаса, и все это время ее тело содрогалось от слез.

0

4

Глава третья

Тео Прокопидэс пошел, покачиваясь, по мозаичному коридору в свой крошечный офис, стены которого были обклеены постерами: Астерикс из Галии тут, Рен и Стимпи – там, Багс Бани, Фред Флинстоун и Гага из Ваги – над столом.

Тео подташнивало, он находился в неком трансе. Хотя у него и не было видения, но похоже у всех остальных оно было. Даже потери сознания было достаточно, чтобы лишить себя присутствия духа. Вдобавок к тому, что его друзья и коллеги были ранены, вдобавок к новостям о смертях в Женеве и близлежащих городах. Он был совершенно опустошен.

Тео боялся, что люди могут подумать о нем, как о самодовольном и высокомерном человеке, которым он не являлся. Не на самом деле, не в глубине души. Он просто знал, что он хорош в том, чем занимается, и он знал, что пока другие болтают о своих мечтах, он много работает день за днем, чтобы воплотить свои мечты в жизнь. Но это – это поставило его в тупик и совершенно дезориентировало. 

Отчеты все продолжали приходить. Сто одиннадцать человек погибло, когда самолет Швейцарских авиалиний  разбился в аэропорту Женевы. При нормальных условиях кто-нибудь мог бы выжить в катастрофе – но на земле даже не пошевелились чтобы эвакуировать людей до того как самолет загорелся.

Тео рухнул в свое вращающееся кресло из черной кожи. Он мог видеть поднимающийся столп дыма на горизонте; его окно выходило на аэропорт – т.к. вид на горы Юра – нужно было еще заслужить выслугой лет.

Он и Ллойд не пострадали. Да Тео не смог даже успеть задуматься о причине, по которой все потеряли сознание. Гигантский электромагнитный импульс? Но он бы больше повлиял на компьютеры, чем на людей, а все хрупкие карты ссылок CERN похоже работают нормально.

Тео покрутился на кресле, теперь он сидел спиной к открытой двери. Он не боялся, что кто-нибудь еще может придти, пока не услышал откашливающийся мужской голос.
Он повернулся и посмотрел на Джейкоба Хоровица, молодого аспиранта, который работал с Тео и Ллойдом. У него были лохматые рыжие волосы и россыпь веснушек.

«Это не твоя вина», многозначительно произнес Джейк

«Конечно моя», ответил Тео, как если бы это было совершенно очевидно. «Мы определенно не приняли во внимания некоторые важные факторы, и …»

«Нет», сказал Джейк настойчивей. «Нет, серьезно. Это не твоя вина. С CERN ничего нельзя было поделать»

«Что?» Тео произнес это таким тоном, будто он не понял слов Джейка.

«Спустись вниз.»

«Я никого не хочу сейчас видеть, и…»

«Ну пойдем же. У нас там канал CNN, и …»

«Это уже на CNN?»

«Увидишь. Пойдем»

Тео медленно поднялся из кресла и так же медленно пошел. Джейк жестом попросил его поторопиться и в итоге Тео побежал вслед трусцой. Когда они пришли на место, в зале было около двадцати человек.

«…это была Хелен Майклс с репортажем из Нью-Йорка. Тебе слово, Берни.»

Угрюмое морщинистое лицо Бернарда Шоу полностью заполнило собой телеэкран высокой четкости. «Спасибо, Хелен. Как вы можете видеть,» сказал он в камеру, «этот феномен похоже имеет мировой масштаб….по предварительным сведениям это должно быть некое иностранное оружие, хотя, конечно сохраняется вероятность и террористического акта. Ни одна из партий не выступила с заявлениями, и не взяла на себя ответственность, …. у нас готов репортаж из Австралии, который был обещан некоторое время назад.»

Вид переключился на паруса здания Сиднейской Оперы, ярко выделяющиеся на фоне темного неба. Репортер стоял в центре кадра. «Берни, тут в Сиднее только 4 утра. Никакая картинка не сможет передать того, что случилось. Недавно стали приходить сюжеты, и люди поняли что то, что они испытали не было локальным явлением. Огромное количество происшествий: у нас есть сведения из больницы, в которой умерла женщина прямо во время операции, когда все врачи просто прекратили работать на пару минут. Так же есть сообщение о предотвращении ограбления круглосуточного магазина, когда обе стороны – включая грабителей одновременно упали в обморок в 2 часа утра по местному времени.  Грабитель был без сознания, и клиент, очнувшийся до грабителя смог забрать его пистолет. У нас все еще нет точных данных о погибших в Сиднее, не говоря уже об остальной Австралии»

«Пол, а что насчет галлюцинаций? О них что-нибудь сообщается у вас, на другом конце света?»

Проследовала пауза, во время которой вопрос Шоу пронесся по спутнику из Атланты в Австралию. «Да Берни, люди говорят об этом. Мы не знаем какой процент населения испытал галлюцинации, но похоже что таких людей было много. Я сам видел вполне четкую.»

«Спасибо, Пол.» Картинка позади Шоу сменилась на изображение печать Американского президента. «Нам сообщили, что Президент Болтон обратится к нации через 15 минут. Конечно же CNN будет транслировать это в прямом эфире. Тем временем, у нас готов сюжет из Исламабада, Пакистан. Юзеф, вы с нами….?»

«Видишь», сказал Джейк вполголса. «Ничего нельзя было сделать с CERN.»

Тео почувствовал одновременно и шок, и облегчение. Что-то повлияло на всю планету, и их эксперимент конечно же не мог сотворить такое.

И к тому же….

И к тому же если это не имеет отношения к LHC эксперименту, то что тогда могло стать причиной? Может быть Шоу был прав – это было оружие террористов? Прошло чуть больше двух часов после явления. Команда CNN показывает поразительный профессионализм; Тео пытался вернуть себе самообладание.

Выключить сознание у всей человеческой расы на две минуты, каким будет количество жертв?

Сколько машин столкнутся?

Сколько самолетов потерпят крушение? А дельтапланов? Сколько парашютистов потеряю сознание и не потянут за вытяжной трос?

Сколько операций закончатся плохо? Сколько детей не смогут родится?

Сколько человек упадут с лестниц, со ступенек?

Конечно, большинство самолетов будут спокойно лететь минуту или две и без вмешательства пилотов, пока не подойдет время приземляться. На непереполненных дорогах машины смогут спокойно катиться до полной остановки.

Но все же…все же…

«Удивительно то,» говорит Бернард Шоу по ТВ, «что, насколько можно судить, выключение сознания человеческой расы произошло в полдень по Восточному времени. Сначала казалось, что все временные отрезки были разными, но мы сверили часы наших корреспондентов с часами в центральном офисе CNN в Атланте, которые получают сигнал из Государственного Института Стандартов и Технологий в Булдере, Колорадо. Выровняв небольшие погрешности, которые имелись у других мы обнаружили, что этот феномен произошел на первой секунде после полудня по Восточному времени, и…»

На первой секунде, подумал Тео

На первой секунде

Господи.

CERN, конечно же, использует атомные часы. И начало эксперимента было запланировано примерно на 17 часов Женевского времени, а это…

…полдень в Атланте.

«У нас в студи астроном Дональд Пуарт из Технологического Университета штата Джорджия,» сказал Шоу. «Он должен был быть гостем на программе «CNN Этим Утром», но нам повезло, что он уже в студии. Доктор Пуарт выглядит немного бледным, простите за это. Мы застали его прямо перед эфиром и у него не было и шанса загримироваться. Доктор Пуарт, спасибо, что согласились присоединиться к нам.»

Пуарт был мужчиной немного за пятьдесят, узким осунувшимся лицом. Он действительно выглядел мертвенно-бледным под студийными софитами – как если бы он не видел солнца со времен администрации Клинтона. «Спасибо, Берни»

«Доктор Пуарт, расскажите на снова, что же произошло.»

«Ну, как вы могли видеть, этот Феномен случился на первой секунде после полудня. Конечно в каждом часе 36 сотен секунд, так что шанс, чтобы случайное событие  произошло точно в тот момент, когда стрелки часов находились наверху – если использовать фразы, которые вы, медийщики, любите – один из 3600. Другими словами, ничтожно малы. Что дает мне возможность подозревать, что мы имеем дело с антропогенным проишествием, с чем-то, что должно было запланировано случиться. Но вот что могло послужить причиной этого, я не представляю…»

Проклятие, подумал Тео. Черт возьми! Это должен быть LHC эксперимент; это не может быть просто совпадением, то, что самый высоко-энергетический взрыв в истории планеты произошел в тот же самый момент, что и Феномен.

Нет. Нет, это не честно. Это было не Явление; это была катастрофа – возможно самая большая в истории человеческой расы.

И он, Тео Прокопидэс, в какой-то мере стал ее причиной.

В этот момент Гастон Берангер, глава CERN, зашел в зал. «Вот вы где!» сказал он, как если бы Тео отсутствовал несколько недель.

Тео обменялся нервным взглядом с Джейком, затем повернулся в директору. «Привет, Доктор Бернангер.»

«Что, черт побери, вы натворили?» командным тоном на злом французком произнес Бернангер. «И где Симко?»

«Ллойд и Мишико пошли забрать дочь Мишико – она сейчас в школе.»

«Что случилось?» - снова спросил Бернангер.

Тео развел руки в стороны. «Понятия не имею. Даже представить не могу, что могло стать причиной.»

«Это…это Нечто случилось аккурат в то время, на которое был намечен запуск твоего LHC эксперимента,» сказал Берангер.

Тео кивнул и пальцем указал на телефизор. «Так и говорит Бернард Шоу.»

«Это на CNN!»  взвыл француз, как если бы все было окончательно потеряно. «Как они узнали о твоем эксперименте?»

«Шоу ничего не упомянул о CERN. Он просто…»

«Господи, спасибо! Слушай, ты ничего никому не должен рассказывать о том, чем мы тут занимаемся, понятно?»

«Но…»

«Ни слова. Повреждений тут без сомнения на миллиарды, если не на триллионы долларов. Наша страховка не покроет и маленькой частицы этого.»

Тео не очень хорошо знал Бернангера, но совершенно точно все научные руководители были слеплены из одного теста. И послушав как Бернард говорит о виновности, молодой грек представил себе яркие перспективы. «Черт возьми, мы никак не могли узнать, что это может случиться. Нет и специалиста, который бы мог утверждать, что последствием эксперимента сможет стать Это. Но что-то произошло, что-то ранее не испытываемое, и мы – единственные, у кого есть ключ к разгадке причины произошедшего.
Нам нужно с этим разобраться.»

«Конечно мы проведем расследование,» сказал Бернангер. «Я уже собрал более 40 инженеров в туннеле. Но нам всем нужно быть очень осторожными, и не только ради безопасности CERN. Вы думаете, что тут не будет судебных исков поданных индивидуально и коллективно против каждого члена вашей проектной команды? Не важно, что все произошло непредсказуемо, всегда найдется кто-нибудь, кто будет утверждать, что это – результат преступной  халатности, и каждому придется нести ответственность.»

«Персональные иски?»

«Да.» Бернангер повысил голос. «Господа! Господа, прошу вашего внимания.»

Толпа повернулась к нему.

«Вот как мы собираемся поступить,» сказал он людям. «Не будет никаких упоминаний о возможном причастии CERN вне этого здания. Если кто-либо получит email или телефонный звонок с вопросами о LHC эксперимента, а скорее всего сегодня это случится, отвечайте, что запуск был отложен до 17:30, из-за компьютерного сбоя, и что это даже послужило причиной отмены запуска сегодня. Все ясно? И еще, никакого общения с прессой; все идет через отдел по связям с прессой, понятно? И еще, ради Бога, никто без моего личного согласия не активирует LHC снова. Всем все ясно?»

Все закивали.

«Мы прорвемся,» сказал Бернангер. «Я тебе это обещаю. Но нам придется вместе поработать.» Он понизил голос и повернулся к Тео. «Мне нужны ежечасные отчеты о том, что вам удалось выяснить.» Он собирался уходить.

«Постойте,» прервал его Тео. «Вы не могли бы назначить кого-нибудь смотреть CNN? Кто-то должен отслеживать все что происходит, если вдруг появится что-нибудь важное.»

«Поверьте мне,» сказал «У меня люди будут смотреть на только CNN, но и международный канал BBC, французский новостной, мировые новости CBS и все что мы сможем поймать со спутника; и все это будет записано. Мне нужны точные описания того, о чем говорят в репортажах., я не хочу чтобы после кто-то нас упрекал».

«Я больше заинтересован в причинах, приведших к этому Феномену,» сказал Тео.

«Конечно мы будем их искать,» сказал Бернангер. «Помни, держи меня в курсе каждый час.»

Тео кивнул и Бернангер ушел. Тео потер виски. Боже, как жаль что Ллойда сейчас нет. «Ну,» наконец обратился он к Джейку, «Я думаю нам следует начать полную диагностику всех систем в центре контроля, чтобы узнать если что-то пошло не так. Давай работать в группе, и посмотрим, что можно сделать с галлюцинациями.»

«Я могу собрать людей,» сказал Джейк.

Тео кивнул. «Хорошо. Мы соберемся в большой комнате для конференций на втором этаже.»

«Окей,» ответил Джейк. «Встретимся там как только сможем.»

Тео снова кивнул, и Джейк ушел. Он знал, что ему пора уже влиться в процесс, но он просто стоял на месте, потрясенный всем случившимся.

Мишико смогла заставить себя позвонить отцу Тамико в Токио…хотя там еще не было и четырез утра – но телефона линия была заглушена. То, что она хотела сказать нельзя было отправить по email, но, т.к. международные системы связи все еще были в рабочем состоятнии, Интернет, придуманный ребенком Холодной Войны для полнейшей децентрализации будет доставлять сообщения несмотря даже на вражеские бомбы.
Она села за один из школьных компьютеров и написала записку по-английски…дома у нее была японская клавиатура, но в школе – нет.

Ллойд вообще-то должен был отправить сообщение: Мишико снова расплакалась, пытаясь найти нужную клавишу. Ллойд не знал что сказать или сделать. Как правило, смерть ребенка – это самый большой удар, который может случиться с родителем, но, Мишико была не единственной, кому предстояло столкнуться с этой трагедией сегодня. Столько смертей, столько травм, столько разрушений. Весь ужас, происходивший на заднем плане конечно же не мог облегчить страданий от потери Тамику, но…

…но нужно было еще кое-что сделать. Возможно Ллойду не стоило покидать CERN,  все-таки эксперимент его и Тео мог стать причиной произошедшего. Без сомнения он решил сходить с Мишико не только потому, что любил ее и заботился о Тамико, но еще и потому, что хотел убежать от того, что могла пойти не так.

Но сейчас…

…сейчас ему нужно возвращаться в CERN. Если кто-то и собирается понять что произошло…не только тут, но и как сообщают по радио и то, что говорят родители, по всему миру – то это будут люди из CERN. Они не могли ждать, когда приедет скорая и заберет тело – можно было прождать часы или даже дни. По закону они не могли перемещать тело, по крайней мере пока полиция не осмотрит его, и весьма маловероятно что водителя можно в чем-то обвинять.

Наконец вернулась Мадам Северин, и предложила вариант, что она и ее помощники присмотрят за останками Тамико пока не приедет полиция.

Лицо Мишико было опухшим и красным, глаза воспалены. Она столько выплакала, что походе уже не осталось слез, но каждые несколько минут ее тело вздрагивало, как если бы она продолжала рыдать.

Ллойд любил малышку Тамико, к тому же она могла стать его приемной дочерью. Он делал все возможное чтобы успокоить Мишико и у него самого не было времени чтобы поплакать, но он сделает это позже, Тео знал, что сейчас…прямо сейчас…он должен быть сильным. Указательным пальцем он приподнял подбородок Мишико. У Ллойда было столько слов…долг, ответственность, работа, которую нужно сделать, нам нужно идти..но Мишико по-своему была сильна, мудра, и прекрасна и он любил за ее душу, и никакие слова не нужно было произносить. Она слегка кивнула, ее губы вздрогнули. «Я знаю,» сказала она по-английски, тонким, чувственным голос. «Я знаю, что нам нужно вернуться в CERN.»

Он помогал ей идти, держа одну руку на талии, другой поддерживая ее за локоть. Вой сирен не прекращался…скорые, пожарные, полицейские машины, вопили и стонали на Допплеровской частоте, теперь это был перманентный фон с момента произошедшего Феномена.

Они вернулись к машине Ллойда уже по сумеркам…многие уличный фонари были неисправны…и поехали по наполненным обломками улицам в CERN, Мишико всю дорогу приобнимала себя.

Во время движения, Ллойд вспомнил как его мама рассказывала об одном эпизоде. Он был еще ребенком, слишком юным, чтобы помнить самому: в ту ночь не было света, случилась авария на большой энергостанции Eastern North American в 1965 году. Электричества не было много часов. В ту ночь его мама была с ним в доме одна, она сказала, что все люди, которые пережили это отключение на всю свою жизнь запомнят где конкретно они находились, когда отключили электричество.

Это будет что-то похожее. Каждый будет помнить, где находился в момент, когда нынешнее отключение…..отключение другого рода, произошло.

Каждый, кто смог это пережить.

0

5

Глава четвёртая

К тому времени как вернулись Ллойд и Мишико, Джейк и Тео собрали группу сотрудников LHC в зале для пресс-конференций на втором этаже центра контроля.

Большинство персонала CERN проживали или в швейцарском городке Мэйрин (который на востоке граничит с территорией CERN), это около 12 километорв от Женевы, или во французких городах Сен-Жени или Туари на северо-западе от CERN.
Но они приехали со всей Европы, да в прочем, со всего мира. Эта дюжина лиц, которая сейчас смотрела на Ллойда, была разнообразной. Мишико присоединилась к собранию, но держалась обособленно, ее глаза остекленели. Она просто села на стул и стала покачиваться вперед-назад.

Ллойд, как лидер проекта, начал совещание. Он рассматривал собравшихся, переводя взгляд с одного человека на другого. «Тео сказал мне, о чем говорят на CNN. Полагаю, что всем очевидно, что по всему миру прокатилась волна галлюцинаций.» Он глубоко вздохнул. Сфокусироваться, наметить цель…это все, что ему было нужно в данный момент. «Давайте посмотрим, можем ли мы справиться с тем, что произошло. Можем пройтись по кругу? Не вдаваясь в подробности; просто одним предложением опишите, что вы видели. И если вы не возражаете, я буду делать пометки, хорошо? Олаф, мы можем начать с тебя?»

«Да, конечно,» ответил крепкий блондин. «Я был в загородном доме моих родителей. У них шале недалеко от Сундсвалла.»

«Другими словами,» сказа Ллойд, «это было знакомое вам место?»

«О, да.»

«А насколько достоверным было видение?»

«Очень достоверным. Оно было в точности как я его запомнил.»

«А в вашем видении, был ли кто-нибудь рядом с вами?»

«Нет…что было весьма странным. Единственная причина, по которой я туда езжу – повидать моих родителей, но их там не было.»

Ллойд вспомнил о морщинистой версии себя, которую он увидел в зеркале. «А вы…вы видели себя?»

»Вы имеете ввиду в зеркале или еще где-нибудь? Нет.»

«Хорошо,» сказал Ллойд. «Спасибо.»

Женщина, сидевшая рядом с Олафом была средних лет, афроамериканка. Ллойд почувствовал себя неловко; он знал, что ему следовало бы знать ее имя, но он не знал. В итоге, он просто улыбнулся и сказал, «Следубщий.»

«Это было в центре Найроби, я так думаю,» сказала женщина. «Была ночь. Теплый вечер. Мне показалось, что это была улица Динесен, но она выглядела уж слишком застроенной. И на ней был МакДональдс.»

«А в Кении разве нет МакДональдсов?» спросил Ллойд.

«Есть, но…я имею ввиду, что вывеска гласила «МакДональдс», но с логотипом было что-то не то. Знаете, вместо золотой арки была большая буква М, состоящая из прямых линий…выглядела очень современно.»

«Итак, видение Олафа – место, в котором он уже бывал, но ваше видение – место, в котором вы никогда ранее не были, или по крайней мере что-то, что вы раньше не видели?»
Женщина кивнула. «Полагаю, что это так.»

Мишико сидела через четыре человека. Ллойд не мог сказать, вникает ли она в эти рассказы, или нет.

«А что у тебя, Франко?» спросил Ллойд.

Франко де ля Роббиа пожал плечами. «Это был Рим, ночь. Но…я не знаю…это было похоже на компьютерную игру, серьезно. Какая-то вирутальная реальность.»

Ллойд наклонился вперед. «Почему ты так решил?»

«Ну, это же был Рим, правильно? Прямо около Колизея. И я вел машину…но вообще-то вел ее не я. Машина похоже работала сама по себе. И я не могу точно описать ее, но множество машин вокруг буквально парили над землей на высоте сантиметров двацати.» Он снова пожал плечами. «И, как я уже сказал, все это похоже на симуляцию.»

Свен и Антония, которые ранее уже говорили о летающих машинах, одобрительно закивали. «Я видел тоже самое,» сказал Свен. «Ну, не Рим конечно…но я совершенно точно видел парящие автомобили.»

«И я,» сказала Антония.

«Потрясающе,» сказал Ллойд. Он повернулся к своему молодому аспиранту, Джейкобу Хоровицу. «Джейк, а что видел ты?»

Голос Джейка зазвучал тонко, пронзительно. Он провел веснушчатыми пальцами по своим рыжим волосам. «Комната была ничем не выделяющаяся. Лаборатория, желтые стены. На одной из стен висела периодическая таблица, причем на английском. И Карли Томкинс была там.»

«Кто?» спросил Ллойд

«Карли Томпкинс. По крайней мере мне показалось, что это была она. Она выглядела намного старше, чем когда я видел ее в последний раз.»

«Кто такая Карли Томпкинс?»

Ответ последовал не от Джейка, а от Тео Прокопидэса, сидящего дальше.
«Ты должен знать ее, Ллойд…Она канадка. Карли – исследователь мезотронов; последнее, что я о ней слышал – она добилась успехов.»

Джейк кивнул. «Все правильно. Я встречал ее всего пару раз, но совершенно уверен, что это была она.»

Антония, чья очередь рассказывать была следующей, сделала большие глаза. «Если в видении Джейка была Карли, интересно, был ли Джейк в ее видении?»

Все заинтригованно посмотрели на итальянку. Ллойд слегка пожал плечами. «У нас только один способ это выяснить. Мы можем ей позвонить.» Он посмотрел на Джейка. «У тебя есть ее номер?»

Джейк затрес головой. «Как я уже сказал, я плохо ее знаю. Мы ходили на одни семинары на последнем собрании APS и я просто слушал ее доклад по хромодинамике.»

«Если она из APS,» сказала Антония, «тогда ее номер должен быть в справочнике.» Он медленно прошлась по комнате и стала копаться на полках пока не нашла тоненькую брошюру с простой картонной обложкой. Быстро ее пролистав, Антония сказала «А вот и она. Домашний и рабочий номера телефонов.»

«Я…я не хочу звонить ей,» сказал Джейк.

Ллойд был удивлен его нежеланием, но не стал уточнять причину. «Ну хорошо. Тебе не нужно с ней разговаривать. Я хочу узнать, придет ли ей на ум твое имя.»

«Тебе может и не придется с ней поговорить,» сказал Свен. «Телефонные линии перегружены звонками людей, которые пытаются проверить все ли в порядке с их семьями и друзьями…не говоря уже о линиях, оборванных водителями.»

«Ну все же следует попытаться,» сказа Тео. Он поднялся, прошелся по комнате и забрал справочник у Антонии. Затем посмотрел на телефон, и снова изучил номера в брошюре. «А как нам отсюда дозвониться до Канады?»

«Точно так же как звонить в Америку,» сказал Ллойд. «Код страны одинаковый: Ноль-один.»

Пальцы Тео затанцевали на кнопочной панели, набирая длинную вереницу цифр. А затем, на радость аудитории, он поднял руку вверх, отсчитывая пальцами количество гудков. Один. Два. Три. Четыре…

«О, добрый день, можно поговорить с Карли Томпкинс? Да, с доктором Томпкинс. Я звоню из Женевы, из CERN. Знаете, нас тут много. Ничего если я переключусь на громкую связь?»

Заспанный голос ответил «…если угодно. А что проиходит?»

«Мы бы хотели узнать, каким было ваше видение, когда вы отключились?»

«Что? Это что ли какая-то шутка?»

Тео посмотрел на Ллойда. «Она не знает.»

Ллойд откашлялся, затем продолжил. «Доктор Томпкинс, это Ллойд Симко. Я тоже канадец, работал с D-Zero в Национальной ускорительной лаборатории им. Ферми до 2007 года, и последние два года я работаю в CERN.» Он сделал паузу, не найдя что сказать дальше. Он продолжил: «Сколько у вас времени сейчас?»

«Почти полдень.» Раздался звук, сдерживающий зевоту. «Сегодня у меня выходной; Я спала. К чему вы клоните?»

«То есть вы еще сегодня не просыпались?»

«Нет.»

«А у вас в комнате есть телевизор?» спросил Ллойд

«Да»

«Включите его. Посмотрите новости.»

Она звучала раздраженно. «У меня вряд ли получится посмотреть Швейцарские вести тут, в Британской Колумбии.»

«Это не обязательно должны быть Швейцарские вести. Включите любой новостной канал.»

Вся комната услышала как Томпкинс тяжело вздохнула. «Хорошо. Секунду.»

Они могли слышать, что на заднем фоне предположительно зазвучал канал CBC Мировые новости. Казалось, что Томпкинс отсутствовала вечность, но вот она вернулась к телефону.

«О Боже,» произнесла она в телефон. «О Боже.»

«Но вы это все проспали?» спросил Тео.

«Боюсь, что да,» ответил голос на другом конце света. На секунду она замолчала.  Почему вы позвонили мне?»

«В новостях которые вы смотрите сейчас, уже упоминали о видениях?»

«Джоэл Готлиб сейчас как раз об этом рассказывает,» ответила она, предположительно говоря о канадском журналисте. «Звучит как безумие. Но тем не менее, ничего такого со мной не произошло.»

«Хорошо,» сказал Ллойд. «Мы извиняемся, что потревожили ваш сон, доктор Томпкинс. Мы будем…»

«Подожди,» сказал Тео

Ллойд посмотрел на молодого человека.

«Доктор Томпкинс, меня зовут Тео Прокопидэс. Мы встречали с вами раз или два на конференциях.»

«Если вы так говорите,» произнес голос Томпкинс

«Доктор Томпкинс,» продолжил Тео. «Я, как и вы…Я ничего такого не видел. Ни видения, ни сна, совсем ничего.»

«Сна?» уточнил голос Томпкинс. «Но, раз вы упомянули, то, я вроде видела сон. Забавно то, что он был цветным…а у меня никогда не было цветных снов. Но я помню человека с рыжими волосами.»

Тео выглядел расстроенным…он был рад узнать, что он не одинок. Но все остальные подняли брови и уставились на Джейка.

«Не только это», сказала Карли, «у него еще было красное нижнее белье.»

Молодой Джейк быстро окрасился в вышеупомянутый цвет. «Красное белье?» повторил Ллойд.

«Верно.»

«А вы знаете этого человека?» спросил Ллойд.

«Нет, не думаю.»

«Он не был похож на кого-нибудь, с кем вы раньше уже встречались?»

«Не думаю.»

Ллойд приблизился к микрофону. «О что насчет…насчет отца кого-то, кого вы могли раньше встретить? Он случайно не выглядел как чей-то отец?»

«К чему вы клоните?» спросила Томпкинс.

Ллойд выдохнул, затем оглядел комнату, пытаясь понять не будет ли кто-нибдуь возражать, если он продолжит. Никто не возражал. «Имя Джейкоб Хоровиц вам что-нибудь говорит?»

«Я не…подождите. Да, верно. Конечно, конечно. Вот кого он мне напомнил. Да, это был Джейков Хоровиц, но, Господи, он должен за собой лучше следить. Он выглядел на несколько десятков лет старше, чем когда я видела его в последний раз.»

Антония сделала небольшой вдох. Ллойд почувствовал как бьется его сердце. «Послушайте,» сказала Карли. «Я хочу убедиться, что с моей семьей все в порядке. Мои родители сейчас в Виннипеге…мне нужно идти.»

«Можем мы перезвонить вам чуть позже?» спросил Ллойд «Знаете, Джейкоб Хоровиц тут, и похоже, что его видение совпадает с вашим…частично по крайней мере. Он рассказал, что был в лаборатории, но…»

«Да, точно. Это была лаборатория.»

Нотка скептицизма зазвучала в голосе Ллойда. «И он был в нижнем белье?»

«Ну, не в концу видения…Послушайте, мне нужно идти.»

«Спасибо,» ответил Ллойд. «До свидания.»

«До свидания.»

Швейцарский тональный сигнал зазвучал в громкоговорителе. Тео подошел и выключил его.

Джейкоб Хоровиц все еще выглядел окончательно смущенным. Ллойд подумал о том, что можно было бы рассказать ему, что половина всех физиков, которых он знает, делают это время от времени в лабораториях, но молодой человек выглядел так, что казалось у него случится нервный срыв, если кто-либо что-либо ему сейчас скажет. Ллойд стал переводить свой взгляд по кругу. «Хорошо,» сказал он. «Хорошо. Я собираюсь сказать то, о чем вы скорее всего уже подумали. Чтобы тут не произошло, это произвело эффект некоего прыжка во времени. Видения не были галлюцинациями; они были настоящими предвидениями будущего. Тот факт, что Джейкоб Хоровиц и Карли Томпкинс оба видели одно и то же только подтверждает это.»

«Но видение Рауля было психоделическим, разве никто не говорил об этом?» спросил Тео.

«Да,» согласился Рауль. «Это был сон, или что-то подобное.»

«Как сон,» повторила Мишико. Ее глаза все еще были красными, но она уже реагировала на внешний мир.

И это все, что она сказала, но, через мгновение Антония поняла смысл ее слов и уточнила. «Мишико права,» сказала Итальянский физик. «Никакой загадки тут нет…не важно о каком месте были видения, Рауль в них спал, и видел самый настоящий сон.»

«Но это уже безумие,» сказал Тео. «Послушайте, у меня вообще не было видений.»

«А что ты в таком случае испытал?» спросил Свен, который не слышал как Тео ранее это описывал.

«Это было…я не знаю, как разрыв. Внезапно, стало две минуты спустя; У меня не было чувства, что прошло это время, и ничего похожего не видение.» Тео вызывающе скрестил руки на широкой груди. «Как вы можете это объяснить?»

В комнате стало тихо. Огорченные выражения на многих лицах дали понять Ллойду, что у них есть объяснение, но никто не захотел произносить его вслух. Наконец Ллойд пожал плечами. «Это просто,» сказал он, смотря на своего блестящего, гордого, двадцатисемилетнего коллегу, «через двадцать лет…или сколько там в видениях…» Он остановился, расправив руки. «Мне жаль, Тео, но через двадцать лет, ты будешь мертв.»

0

6

5
  Ллойду ужасно хотелось узнать, какое видение было у Митико. Но она пока была не в себе, и это было понятно. Когда очередь дошла до нее, Ллойд ее пропустил. Ему хотелось как можно скорее отвезти Митико домой. Правда, сейчас ее нельзя было оставлять одну, но ни Ллойд, ни кто-то еще не могли уехать из ЦЕРНа вместе с ней.
Ни у кого из сотрудников, входивших в группу Ллойда, видения не совпали. Ничто не говорило о том, что видения относились к одному и тому же времени, к одной и той же реальности, но, похоже, все оказались в том времени, когда у них был выходной или отпуск. Но оставался вопрос с Джейком Горовицем и Карли Томпкинс, которые, несмотря на разделяющее их огромное расстояние, в видениях оказались в одном и том же месте. Конечно, возможно, это было простым совпадением. Но если видения совпадали не только в общем, но и в мельчайших деталях, это могло иметь большое значение.
Ллойд и Митико ушли в кабинет Ллойда. Митико забралась с ногами в большое кресло и, как одеялом, накрылась плащом Ллойда. Ллойд подошел к телефону и набрал номер.
— Bonjour, — сказал он. — La police de Gendve? Je m'apelle Lloyd Simcoe; je suis avec CERN.[14]
— Oui, monsieur Simcoe,[15] — произнес мужской голос и переключился на английский. Швейцарцы часто так поступали, услышав акцент Ллойда. — Слушаю вас.
— Я понимаю, вы ужасно заняты…
— Слабо сказано, месье. Мы, как это говорится у вас, просто зашиваемся.
«Сказал бы уж „загибаемся“», — подумал Ллойд.
— Но я надеюсь, что хотя бы один из ваших дознавателей свободен. У нас появилась гипотеза относительно видений, и нам нужен профессионал для снятия показаний.

— Сейчас соединю вас с отделом дознания.
Пока Ллойд ждал у телефона, в кабинет заглянул Тео.
— Би-би-си сообщает: у многих людей были совпадающие видения, — сказал он. — Например, у многих супружеских пар, даже при том что на время «затемнения» они находились в разных комнатах.
— Все-таки, — кивнул Ллойд, — думаю, не исключена возможность того, что синхронизация видений была локальным явлением, в том числе и у Карли с Джейком. Но… — начал он и замолчал.
В конце концов, он говорил с Тео, у которого никакого видения не было. Но если Карли Томпкинс и Джейкоб Горовиц (она — в Ванкувере, а он — недалеко от Женевы) на самом деле видели одно и то же, значит, можно было почти не сомневаться в том, что видения относились к одному и тому же периоду будущего. Это были кусочки мозаики грядущего — грядущего, в котором не было места Тео Прокопидесу.
  — Расскажите мне о помещении, в котором вы находились, — попросила, достав датапад, дознаватель, швейцарка средних лет.
На ней была широкая рубашка поло. Эти рубашки, вышедшие из моды в конце восьмидесятых, снова обрели популярность.
Джейкоб Горовиц зажмурился, сосредоточился и попытался вспомнить все подробности.
— Какая-то лаборатория. Желтые стены. На одной висит периодическая таблица элементов. Лампы дневного света. Прилавки с пластиковым покрытием.
— В помещении есть кто-то еще?
Джейк кивнул. Господи, ну почему ему досталась женщина-дознаватель?
— Да, есть. Женщина. Белая, темноволосая. Лет сорока пяти.
— А во что она одета, эта женщина?
— Ни во что, — ответил Джейк, судорожно сглотнув.
  Швейцарский дознаватель ушла. Ллойд с Митико занялись сравнением показаний Джейкоба и Карли. Карли согласилась побеседовать со следователем ванкуверской полиции. Отчет об их беседе был отправлен в ЦЕРН электронной почтой.
Во время снятия показаний Митико нервничала. Она явно пыталась сосредоточиться, помочь товарищам, но постоянно уходила в себя, и тогда ее глаза наполнялись слезами. Но как бы то ни было, первые два отчета она сумела прочесть, не закапав листы бумаги слезами.
— Никаких сомнений, — сказала она. — Совпадения по мельчайшим деталям. Они находились в одном и том же помещении.
— Детишки, — вымученно улыбнулся Ллойд. Он был знаком с Митико всего два года. Они никогда не предавались любовным утехам в лаборатории, а вот в Гарвардском университете Ллойд в студенческие годы со своей тогдашней подружкой Памелой Риджли, бывало, забирались на лабораторные столы. Он изумленно покачал головой. — Картинка из будущего. Поразительно. — Немного помедлив, он добавил: — Представляю себе, как многие на этом смогут разбогатеть.
— Со временем, — слегка пожала плечами Митико, — может быть. Те, кому удалось заглянуть в результаты биржевых торгов в будущем, могут стать богачами. Через пару десятков лет. Но слишком долго придется ждать.
Ллойд немного помолчал. Наконец он решился:
— Ты мне еще не говорила о своих впечатлениях. Какое у тебя было видение?
— Да, — кивнула она. — Не говорила. — Митико отвела взгляд.
Ллойд нежно прикоснулся к ее щеке, но промолчал.
— В те моменты… в те моменты, когда было видение, мне казалось, что это чудесно, — начала Митико. — Я, конечно, была обескуражена, но все выглядело замечательно. — Она вяло улыбнулась. — Но теперь, после того что случилось…
Ллойд не стал ее подгонять. Он терпеливо ждал продолжения.
— Это было поздно вечером, — наконец продолжила Митико. — Я находилась в Японии. Это явно был японский дом. Я была в спальне маленькой девочки, сидела около ее кроватки. А девочка, лет семи-восьми, сидела среди подушек и разговаривала со мной. Очень красивая девочка, но не… не…
Если видения относились ко времени, отстоящему от нынешнего на пару десятков лет, то это, конечно, была не Тамико. Ллойд едва заметно кивнул. Ему не хотелось прерывать рассказ Митико. Она всхлипнула:
— Но… но это была моя дочь. Наверняка. Дочь, которую я еще не родила. Она держала меня за руку и называла меня okaasan, что по-японски значит «мамочка». Видимо, я укладывала ее спать, желала приятных снов.
— Твоя дочь… — пробормотал Ллойд.
— Ну… наша дочь. Я уверена, это была наша дочь. Твоя и моя.
— А что ты делала в Японии? — спросил Ллойд.
— Не знаю. Наверное, навещала родственников. Мой дядя Масаюки живет в Киото. У меня не было такого чувства, будто я нахожусь в будущем. Кроме того, что у нас есть дочь.
— Этот ребенок… У нее…
Ллойд не договорил, одернул себя. Вопрос, который ему хотелось задать, прозвучал бы слишком бестактно. «У нее были узкие глаза?» Ну или в более вежливой форме: «Были ли у нее складки в углах глаз?» Но Митико не поняла бы его. Она решила бы, что его вопрос продиктован какими-то предрассудками, какими-то глупыми сомнениями. Хотя дело было не в этом. Ллойда не слишком волновало, какими будут их дети внешне. Они вполне могли унаследовать как восточные, так и западные черты лица, и Ллойд знал, что будет любить их, если только…
…если только, конечно, это будут его дети.
По всей видимости, видение относилось ко времени, отнесенному от настоящего лет на двадцать. В своем видении, о котором Ллойд до сих пор не рассказал Митико, он был предположительно в Новой Англии, с другой женщиной. Белой женщиной. А Митико находилась в Японии, в Киото, с дочерью, которая могла быть как азиаткой, так и европейкой, а могла — и метиской, в зависимости от того, кто был ее отец.
«Эта девочка… Она…»
— О чем ты хочешь спросить?
— Ни о чем, — ответил Ллойд и отвел глаза.
— А как насчет твоего видения? — спросила Митико. — Что ты видел?
Ллойд сделал глубокий вдох. Рано или поздно он должен был рассказать ей об этом, так что…
— Ллойд, Митико, вам бы лучше пройти в комнату отдыха, — раздался голос Тео, снова заглянувшего в кабинет. — Мы только что записали кое-что с передачи Си-эн-эн. Вам непременно нужно посмотреть.
  Ллойд, Митико и Тео вошли в комнату отдыха. Там уже сидели четверо. На экране телевизора прыгало изображение седовласого Лу Уотерса. Видеомагнитофон в комнате отдыха стоял старый, он принадлежал кому-то из сотрудников, и функция паузы у него работала неважно.
— Вы пришли. Отлично! — воскликнул Рауль. — Вот, поглядите.
Он нажал на кнопку на пульте, и Уотерс заговорил:
— …У Дэвида Хаусмена имеются еще кое-какие сведения. Дэвид?
Картинка на экране сменилась. Репортер Си-эн-эн Дэвид Хаусмен стоял перед стеной, увешанной старинными часами. Несмотря ни на что, канал Си-эн-эн был верен себе и предпочитал интересный видеоряд.
— Спасибо, Лу, — сказал Хаусмен. — Конечно, у большинства людей в видениях часы отсутствовали, время узнать было невозможно, однако у некоторых в комнатах все-таки висели часы или календари либо эти люди читали электронные газеты. Бумажных, похоже, к тому времени уже не останется. И нам удалось установить дату. Судя по всему, видения относятся к дате, отстоящей от того времени, когда случилось «затемнение», на двадцать один год, шесть месяцев, два дня и два часа. Это период с двух часов двадцати одной минуты до двух часов двадцати трех минут пополудни по Восточному времени, среда, двадцать третье октября две тысячи тридцатого года. Этим объясняются незначительные отклонения: некоторые люди видели перед собой газеты, датированные двадцать вторым октября две тысячи тридцатого года, у некоторых газеты были за более раннее время — по всей видимости, они просто просматривали старую газету. Даты, естественно, зависели от того, в каком часовом поясе находились люди. Мы предполагаем, что через два десятилетия большинство людей будут жить в тех же самых часовых поясах, где живут сегодня, но некоторые окажутся в других временных зонах…
— Вот так, — сказал Рауль, нажимая на кнопку «пауза». — Конкретная дата. То, чем мы тут занимались, каким-то образом заставило сознание всего человечества скакнуть на двадцать один год вперед и оставаться там целых две минуты.
  Тео вернулся в свой кабинет. За окном стемнело. Все эти разговоры о видениях расстраивали его. Тем более что у него никакого видения не было. А вдруг Ллойд все же прав? Может быть, Тео действительно умрет всего через двадцать один год? Господи, ведь ему всего двадцать семь! А через двадцать один год не будет и пятидесяти. Он не курил. Этим могли похвастаться большинство жителей Северной Америки, но для грека это большое достижение. Он регулярно делал зарядку. Почему, ну почему он должен был умереть так рано?! Нет, должно было существовать какое-то другое объяснение отсутствия у него каких-либо видений.
Зазвонил телефон. Тео взял трубку.
— Алло.
— Алло, — прозвучал женский голос. — Это Тео Прокопидес? — Женщина говорила по-английски, но имя она произнесла с запинкой.
— Да.
— Меня зовут Кэтлин Деврис, — сказала женщина. — Я долго думала, звонить вам или нет. Я из Йоханнесбурга.
— Из Йоханнесбурга? Из Южно-Африканской Республики?
— Пока да, — ответила женщина. — Если верить видениям, через двадцать один год наша страна будет переименована. Она будет называться Азания. — Женщина надолго замолчала, а потом продолжила: — Я хотела поговорить о своем видении. Понимаете, оно было связано с вами.
У Тео вдруг сердце заколотилось в груди. Какая замечательная новость! Может быть, у него не было видения по какой-то причине, а эта женщина увидела его через двадцать один год? Значит, он будет жив в это время, а Ллойд просто-напросто ошибся.
— Да? — едва дыша, произнес Тео.
— Вы уж простите, что я вас побеспокоила, — сказала Кэтлин. — Вы не скажете, какое видение было у вас?
— У меня не было никакого видения, — выдохнул Тео.
— О! Как печально это слышать. Но… ну тогда, по всей видимости, это не было ошибкой.
— О чем вы? Что не было ошибкой?
— Мое видение. Я находилась здесь, у себя дома, в Йоханнесбурге, и читала газету за ужином, но только это была не бумажная газета. Это было похоже на тонкий лист пластика — что-то вроде компактного компьютера. Словом, та статья, которую я читала, оказалась… Простите, но иначе не скажешь. Эта статья была о вашей смерти.
Однажды Тео читал рассказ лорда Дансени[16] о человеке, которому отчаянно хотелось прочесть завтрашнюю газету сегодня, и когда его желание наконец исполнилось, он с ужасом прочел собственный некролог. Он был настолько потрясен этим, что умер, и эта новость, естественно, попала в газету, вышедшую на следующий день. Но тут речь шла не о завтрашней газете, а о той, которая выйдет через двадцать лет.
— О моей смерти, — повторил Тео, и эти слова для него самого прозвучали так, словно он никогда не слышал их на занятиях по английскому языку.
— Да, именно так.
— Послушайте, откуда мне знать, что это не розыгрыш?! — возмутился Тео.
— Извините. Я знала, что не стоит вам звонить. Я…
— Нет, нет, нет. Не вешайте трубку. Пожалуйста, повторите свое имя и продиктуйте номер вашего телефона. На дисплее высветилось только «вне зоны доступа». Позвольте, я вам перезвоню. Наверное, этот звонок обойдется вам в целое состояние.
— Меня зовут, как я уже сказала, Кэтлин Деврис. Я медсестра, работаю в доме для престарелых. — Она продиктовала номер своего телефона. — Но ничего страшного, я сама оплачу разговор. Поверьте, мне от вас ничего не нужно, и я вовсе не пытаюсь вас обмануть. Но понимаете… я постоянно вижу, как люди умирают. В нашем доме для престарелых каждую неделю умирает какой-нибудь пациент, но этим людям за восемьдесят или даже за девяносто. А вы… Ведь вам будет всего сорок восемь, когда вы умрете. Вы слишком молоды. Вот я и решила позвонить. Подумала: вы узнаете обо всем и, может быть, сумеете как-то предотвратить свою смерть.
Тео несколько секунд молчал. Потом спросил:
— В некрологе сказано, отчего я умер? — На мгновение он почувствовал даже что-то вроде радости из-за того, что новость о его смерти попала на страницы международных газет. Он чуть было не спросил, не было ли в газете сказано, что он лауреат Нобелевской премии. — Может быть, нужно проверить холестерин. Я умру не от инфаркта?
Кэтлин несколько секунд молчала.
— Гмм… Доктор Прокопидес, простите, но, видимо, мне нужно было выражаться точнее. Я прочла не некролог. Это было сообщение… — Она запнулась и судорожно сглотнула: — Сообщение о вашем убийстве.
Тео не в силах был вымолвить ни слова. Он мог бы переспросить, но какой смысл? Ему было двадцать семь, на здоровье он не жаловался. Он и сам несколько минут назад думал о том, что, по идее, не должен был умереть от какой-нибудь болезни всего через двадцать один год. Но… убийство?
— Доктор Прокопидес? Вы меня слышите?
— Да. — Пока слышал.
— Я… Мне очень жаль, доктор Прокопидес. Представляю, как вы потрясены.
Тео еще несколько секунд молчал. Наконец он обрел дар речи:
— А в этой статье, которую вы читали, было сказано, кто меня убил?
— Боюсь, нет. По всей видимости, это нераскрытое преступление.
— Ну а о чем же говорилось в этой статье?
— Я записала по памяти. Могу послать вам электронной почтой, но, думаю, будет лучше, если я вам прочту. Только поймите, это моя запись. За каждое слово не ручаюсь, но все же я записала достаточно точно. — Она помедлила, кашлянула и продолжила: — Заголовок был такой: «Застрелен физик».
«Застрелен, — подумал Тео. — Господи!»
Кэтлин Деврис продолжала:
— Дальше было написано: «Женева». А потом: «Теодосиос Прокопидес, греческий физик, работавший в ЦЕРНе, Европейском центре исследований элементарных частиц, был обнаружен сегодня застреленным. Прокопидес, получивший степень доктора философии в Оксфорде, был директором тачион-тардионного коллайдера в…»
— Повторите последние слова, — попросил Тео.
— «Тачион-тардионного коллайдера», — повторила Кэтлин Деврис. Слово «тахион» она произнесла неправильно: «тачион». Вместо «ч» должно было звучать «х». — Я раньше никогда не слышала этих слов.
— Такого коллайдера не существует, — сказал Тео. — По крайней мере, пока. Продолжайте, прошу вас.
— «…директором тачион-тардионного коллайдера в ЦЕРНе. Доктор Прокопидес проработал в ЦЕРНе двадцать три года. Мотивы убийства непонятны, но ограбление исключено. Бумажник доктора Прокопидеса был найден при нем. По всей видимости, физика застрелили вчера между полуднем и часом дня по местному времени. Расследование продолжается. У доктора Прокопидеса остались…»
— Да? Да?
— Простите, но больше я ничего не записала.
— Вы хотите сказать, что ваше видение оборвалось прежде, чем вы успели дочитать статью?
— Ну… не совсем так, — помолчав, ответила Кэтлин. — Остальная часть статьи на экране не поместилась, но вместо того чтобы нажать клавишу перелистывания страниц — я хорошо видела эту клавишу сбоку на устройстве для чтения, — я начала читать другую статью. — Она снова запнулась. — Мне очень жаль, доктор Прокопидес. Я… мне, живущей в две тысячи девятом году, было интересно, чем закончится статья, а вот мне, живущей в две тысячи тридцатом, похоже, было все равно. Я пыталась заставить ее… то есть себя, нажать на клавишу перелистывания страниц, но у меня ничего не вышло.
— Значит, вы не знаете, кто меня убил и почему?
— Мне очень жаль.
— А та газета, которую вы читали… Вы уверены, что она была свежая. Ну то есть номер был за двадцать третье октября?
— На самом деле нет. Там была… как вы это называете? Статус линии? Так вот, на самом верху страницы считывающего устройства, в статусе линии, было очень четко написано название газеты: «Звезда Йоханнесбурга», вторник, двадцать второе октября две тысячи тридцатого года. Значит, так сказать, это была вчерашняя газета, — сказала Кэтлин и, немного помолчав, добавила: — Мне очень жаль, что я оказалась в роли гонца, приносящего плохие вести.

Тео даже не нашелся, что ответить. Он пытался осознать все услышанное. С тем, что через двадцать один год он может умереть, смириться было очень тяжело. А уж думать о том, что кто-то его убьет, — и вовсе нестерпимо.
— Благодарю вас, мисс Деврис, — наконец произнес Тео. — Если вы вспомните еще какие-то подробности — какие угодно, — пожалуйста, дайте мне знать. Очень вас прошу. И то, что вы записали по памяти, пожалуйста, перешлите мне по факсу. — Он назвал номер факса.
— Обязательно перешлю, — сказала Кэтлин. — Простите меня. Вы, похоже, очень славный молодой человек. Надеюсь, вам удастся выяснить, кто это сделал… то есть кто собирается это сделать. Тогда вы сможете придумать, как этого избежать.

0

7

6
  Было уже около полуночи. Ллойд с Митико шли по коридору.
— Эй, Ллойд! — послышался голос Джейка Горовица из открытой двери кабинета. — Зайдите-ка, посмотрите.
Они вошли в кабинет. Джейк стоял напротив телевизора. На экране была рябь от помех.
— Снег, — констатировал Ллойд, остановившись рядом с Джейком.
— Именно.
— А какой канал ты пытаешься настроить?
— Никакой. Я пытаюсь просмотреть запись.
— Какую запись?
— В данном случае это запись с камеры наблюдения, установленной на главной проходной комплекса ЦЕРНа. — Джейк вытащил кассету и вставил в плеер другую. — А вот эта кассета с записью камеры наблюдения «Микрокосм». — Он нажал кнопку воспроизведения, и на экране снова заплясали «снежинки».
— А с плеером все в порядке? Какая система воспроизведения?
В Швейцарии пользовались системой PAL, и, хотя большая часть видеомагнитофонов имела функцию переключения систем, несколько плееров в ЦЕРНе работали только в системе NTSC.
— Все в порядке, не сомневайтесь, — кивнул Джейк. — Я тут немного покопался и все выяснил. И вообще: большинство видеомагнитофонов показывают голубой экран, если нет видеосигнала.
— Значит, если система правильная, что-то не так с пленками, — нахмурился Ллойд. — Может быть, все же был какой-то электромагнитный импульс, связанный с… с тем, что произошло. Из-за этого запись могла стереться.
— Я сначала тоже так подумал, — ответил Джейк. — Но посмотрите на это.
Он нажал на пульте кнопку обратной перемотки. «Снег» на экране заплясал быстрее. В правом нижнем углу экрана появились буквы «REV», означающие перемотку. Эта аббревиатура была стандартной для большинства европейских языков. Примерно через минуту неожиданно появилась картинка, демонстрирующая экспозицию «Микрокосм», предназначенную для демонстрации основ физики элементарных частиц туристам. Джейк отмотал ленту еще немного назад и убрал палец с кнопки.
— Видите? — сказал он. — Эта запись сохранилась. Смотрите на табло времени.
В центре экрана, ближе к нижнему краю, на изображение была наложена полоска таймера. Цифры быстро менялись: 16:58:22, 16:58:23, 16:58:24.
— До явления осталось примерно полторы минуты, — заметил Джейк. — Если бы был электромагнитный импульс, то тогда стерлись бы и остальные записи.
— И что ты этим хочешь сказать? — спросил Ллойд. — Что «снег» на пленке появляется точно в начале явления?
— Да. А возобновляется видеосигнал через одну минуту и сорок три секунды. И на всех кассетах одна и та же картина. Минута и сорок три секунды статики.
— Ллойд, Джейк, скорее сюда! — раздался голос Митико.
Джейк с Ллойдом обернулись и увидели, что она стоит на пороге и машет им рукой. Они побежали следом за ней в соседнее помещение — комнату отдыха, где все еще был включен телевизор. Шел выпуск новостей Си-эн-эн.
— …И конечно, сотни тысяч видеозаписей были сделаны за тот период, когда сознание людей пребывало в другом месте, — рассказывала ведущая Петра Дэйвис. — Были включены камеры наружного наблюдения, у кого-то работали домашние видеокамеры, велись записи на телестудиях, включая Си-эн-эн — от нас требуют архивирования всех программ, выходящих в эфир. Мы предполагали, что на всех видеоносителях зафиксируется момент, когда люди лишаются сознания, падают на землю…
Ллойд и Джейк переглянулись.
— Но, — продолжала Дэйвис, — ни один носитель видеоинформации ничего не показывает. Вернее, нет ничего, кроме «снега» — черных и белых вспышек, скачущих по экрану. Насколько мы можем судить, все видеозаписи, сделанные в мире за время Флэшфорварда, показывают «снег» на протяжении одной минуты и сорока трех секунд. Наши прочие записывающие устройства, типа подключенных к метеорологическим приборам, которыми мы пользуемся для составления прогнозов погоды, за этот самый период не записали ничего. Если у кого-то, кто смотрит эту передачу, сохранились видеозаписи с картинкой, относящиеся к этому промежутку времени, нам хотелось бы об этом узнать. Вы можете позвонить нам бесплатно по телефону…
— Невероятно, — произнес Ллойд. — На самом деле интересно, что происходило в это самое время.
— Не то слово, — кивнул Джейк.
— «Флэшфорвард», так она сказала? — пробормотал Ллойд. — То есть «быстрая перемотка вперед». Неплохое название.
— Да, — снова кивнул Джейк. — Уж получше «катастрофы в ЦЕРНе» или еще чего-нибудь в таком роде.
— Согласен, — нахмурился Ллойд.
  Тео откинулся на спинку кресла. Забросив руки за голову, он смотрел на созвездия дырочек в звукоизоляционных панелях на потолке и думал о том, что рассказала ему Кэтлин Деврис.
Можно было узнать о собственной смерти от несчастного случая. Но это было не то. Если бы тебя предупредили о том, что ты погибнешь под машиной тогда-то и там-то, ты мог просто постараться не оказаться в это время на этом месте, и — voila! — избежал бы гибели. Но если кому-то чертовски захотелось тебя прикончить, это рано или поздно случилось бы. Кстати, в йоханнесбургской газете точное место его гибели не было названо, только дата — 21 октября 2030 года… Нет, этого определенно мало для того, чтобы он мог спастись.
«У доктора Прокопидеса остались…»
Кто мог у него остаться? Его родители? Папе к тому времени уже будет восемьдесят два, а маме — семьдесят девять. Несколько лет назад у отца Тео был инфаркт, но потом он старательно следил за уровнем холестерина, отказался от саганаки[17] и салатов с брынзой, которые так любил. Да, его родители вполне могли дожить до того времени.
Как папа воспримет известие о его гибели? Ведь, по идее, отец не должен пережить сына. Может быть, он решит, что уже достаточно пожил на свете, и умрет через несколько месяцев, оставив маму одну доживать свой век? Конечно, Тео надеялся, что через двадцать один год его родители будут живы, но…
«У доктора Прокопидеса остались…»
…жена и дети?
Обычно именно так пишут в некрологах. Жена… Может быть, Антоула, милая гречанка. Папа был бы рад.
Но только…
…но только Тео не был знаком ни с одной милой гречанкой. И вообще — ни с одной милой девушкой любой национальности. По крайней мере… у него мелькнула мысль, но он тут же ее прогнал… по крайней мере, ни с одной незамужней.
Он всецело посвятил себя работе. Сначала старался как можно лучше окончить школу, чтобы поступить в Оксфорд. Потом — диссертация. Потом — соискание должности в ЦЕРНе. О, женщины у него, конечно, были: школьницы-американки в Афинах, интрижки на одну ночь со студентками в Оксфорде, а однажды, в Дании, он даже подцепил проститутку. Но он всегда думал, что еще не время для любви. Для любви, женитьбы, детей.
Но когда наступит это время?
На самом деле ему было интересно, не будет ли статья начинаться словами: «нобелевский лауреат». Статья такими словами не начиналась, но все же ему было интересно. «Лауреат Нобелевской премии» — это означало бессмертие. Это означало, что его будут помнить вечно.
В результате эксперимента на БАК, который они с Ллойдом разрабатывали несколько лет, должен был быть получен бозон Хиггса. Если бы они получили эту частицу, им непременно дали бы Нобелевскую премию. Но прорыва они не совершили.
Конкретного прорыва. Как будто Тео удовлетворился бы одним прорывом.
Через двадцать один год его не будет в живых. Кто его вспомнит?
Просто безумие. Невозможно поверить.
Он был Теодосиосом Прокопидесом. Господи! Он был бессмертным.
Естественно. Безусловно. Какой двадцатисемилетний человек не считает себя бессмертным?!
Жена. Дети. Наверняка в некрологе было сказано о них. Если бы только мисс Деврис перешла на следующую страницу, она бы увидела их имена. Может быть, даже был бы указан их возраст.
Стоп!
Сколько страниц бывает в типичной городской газете? Допустим, двести. А читателей сколько? Стандартный тираж крупной ежедневной газеты может составлять полмиллиона экземпляров. Правда, Деврис сказала, что читала вчерашнюю газету, но ведь могло быть так, что не она одна читала эту статью за время двухминутного пребывания в будущем.
Кроме того, Тео, по всей видимости, должны были убить здесь, в Швейцарии. Статью предваряла строчка, говорившая о том, что сообщение поступило из Женевы, и все-таки материал был напечатан в южноафриканской газете. Значит, эта новость могла быть отражена и в других газетах по всему миру и, возможно, в этих изданиях были изложены другие факты. Наверняка в «Трибюн де Женев» статья была более подробная. Сотни, а может быть, и тысячи людей имели возможность прочесть о его смерти.
Он мог обратиться к ним через Интернет и газеты. Он мог узнать больше и выяснить, правду ли ему сказала эта женщина, Кэтлин Деврис.
  — Вот, посмотрите, — сказал Джейк Горовиц и положил датапад на письменный стол Ллойда. Экран показывал веб-страницу.
— Что это?
— Данные Геологической службы США. Показания сейсмографов.
— И что?
— Поглядите на сегодняшние показания. Вот здесь, раньше.
— О господи!
— Именно. Почти две минуты, начиная с семнадцати ноль-ноль по нашему времени, датчики абсолютно ничего не регистрировали. Иначе говоря, они регистрировали нулевые показатели, а это невозможно. Земля постоянно хоть немножко, но дрожит — даже от приливных взаимодействий с Луной. Это как с видеокамерами: никаких видеозаписей того, что на самом деле происходило за эти две минуты. А еще я проверил данные национальных метеослужб. Приборы, измеряющие скорость ветра, температуру воздуха, атмосферное давление и так далее, — все эти приборы за время Флэшфорварда не записали ничего. НАСА и ЕКА[18] также зарегистрировали двухминутную «мертвую» зону.
— Но как такое может быть? — спросил Ллойд.
— Понятия не имею, — ответил Джейк и провел рукой по рыжей шевелюре. — Но как-то так получилось, что все камеры, все датчики, все записывающие приборы в мире просто перестали что-либо регистрировать во время Флэшфорварда.
  Тео сидел за столом в своем кабинете. На мониторе стояла пластмассовая фигурка Дональда Дака. Глядя на мультяшного героя, Тео размышлял о том, как лучше выразить то, что ему хотелось сказать. Он решил, что лучше всего написать прямо и просто. В конце концов, ему предстояло поместить информацию в форме рекламного объявления в сотнях газет по всему миру, и это могло влететь в копеечку, если он не будет лаконичен. У Тео имелись три клавиатуры: французская, английская и греческая. Он воспользовался английской:
  Теодосиос Прокопидес, уроженец Афин, работающий в ЦЕРНе, будет убит в понедельник, 21 октября 2030 г. Если ваше видение было как-то связано с этим преступлением, пожалуйста, напишите по адресу: procopides@cern.ch.
  Сначала он решил на этом остановиться, но потом добавил еще одну строчку:
  Надеюсь предотвратить собственную смерть.
  Тео мог сам перевести свое сообщение на греческий и французский. Теоретически перевод можно было сделать с помощью компьютера, но за время работы в ЦЕРНе он успел узнать, насколько неточными бывают компьютерные переводы. Он до сих пор помнил о жутком инциденте на рождественском банкете. Он решил, что обратится за помощью к коллегам из ЦЕРНа, а также узнает у них, какие газеты в каких странах самые популярные.
Но одно он должен был сделать немедленно: отправить свое сообщение на несколько новостных сайтов. И он это сделал. А потом отправился домой спать.
  Наконец в час ночи Ллойд и Митико покинули ЦЕРН. «Тойоту» Митико они и на этот раз оставили на парковке.
Митико работала на компанию «Сумитомо электрик». Она была инженером, специалистом по сверхпроводимости. Ее отправили в длительную командировку в ЦЕРН. У компании «Сумитомо» ЦЕРН приобрел ряд компонентов для БАК. Работодатели сняли для Митико и Тамико прекрасную квартиру на правом берегу Женевского озера. Ллойду платили поменьше и жилье не оплачивали. Он снимал квартиру в городке Сен-Жени. Ему нравилось работать в Швейцарии, а жить во Франции. По территории ЦЕРНа пролегал участок границы, которую сотрудники могли беспрепятственно пересекать. Никто не просил их предъявить паспорт.
Ллойд снял уже меблированную квартиру в доме, построенном сорок лет назад. Он работал в ЦЕРНе уже два года, но не считал эту квартиру своим домом. Мысль о том, чтобы приобрести обстановку, а потом перевезти ее в Канаду, казалась ему нелепой. Мебель в его квартире была немного старомодной. На вкус Ллойда, слишком много резьбы и завитушек. Но по крайней мере, предметы обстановки неплохо сочетались между собой по цвету: темное дерево, ковер кирпичного цвета, темно-красные стены.
В квартире было уютно, так как комнаты казались меньше, чем были на самом деле, и тепло от электрических радиаторов. Но никакой душевной привязанности к этому жилью Ллойд не испытывал. Он ни разу не был женат, никогда ни с кем подолгу не жил под одной крышей. С тех пор как Ллойд покинул родительский дом, он сменил одиннадцать адресов. Однако сегодня сомнений, где лучше переночевать, не было: он и Митико поехали к нему. В женевской квартире все напоминало о Тамико.
Они вошли в дом и сели на диван. Ллойд обнял Митико за плечи и попытался утешить.
— Мне так жаль, — вздохнул он.
Лицо Митико распухло от слез, которые то и дело наворачивались на глаза. Она едва заметно кивнула.
— Никто не мог этого предвидеть, — сказал Ллойд. — Это невозможно было предотвратить.
Митико покачала головой.
— Что я за мать? — простонала она. — Увезла дочь на другой конец света, разлучила с бабушками и дедушками…
Ллойд промолчал. Что он мог сказать? Что на самом деле это было замечательно? Что для любого ребенка учеба в Европе — это просто мечта? Безусловно, Митико поступила правильно, взяв дочку с собой в Швейцарию.
— Пожалуй, лучше все-таки попробовать позвонить Хироси. — Митико имела в виду бывшего мужа. — Узнать, получил ли он письмо по электронной почте.
Ллойд хотел было сказать, что Хироси вряд ли проявит больше интереса к дочери теперь, когда она умерла, поскольку при жизни Тамико он не особенно ею интересовался. Ллойд никогда не встречался с Хироси, но заочно ненавидел его, потому что этот человек не раз огорчал Митико. У Ллойда болезненно сжималось сердце, когда он думал о том, что Митико несколько лет прожила без улыбки, без радости. Кроме того, если не кривить душой, он ненавидел Хироси и за то, что тот был первым мужчиной в жизни Митико. Но Ллойд ничего не сказал. Он нежно погладил густые черные волосы любимой.
— Он не хотел, чтобы я ее сюда увозила, — всхлипнула Митико. — Он хотел, чтобы она осталась в Токио, чтобы училась в японской школе. — Митико смахнула слезы. — В правильной школе. — И, немного помолчав, добавила: — Если бы я только его послушала…
— Это явление было глобальным, — тихо произнес Ллойд. — В Токио она была бы не в большей безопасности, чем в Женеве. Ты не должна себя винить.
— Я не виню себя, — покачала головой Митико. — Я…

Она умолкла. И Ллойду показалось, что она вот-вот скажет: «Я виню тебя».
Митико приехала работать в ЦЕРН не для того, чтобы быть рядом с Ллойдом, но, конечно, они оба понимали, что именно из-за него она решила остаться. Она обратилась в «Сумитомо» с просьбой позволить ей работать здесь и после установки приобретенного у компании оборудования. Первые два месяца Тамико жила в Японии, но, как только Митико решила задержаться в Швейцарии, она договорилась с родственниками, чтобы Тамико отправили в Швейцарию.
Ллойд полюбил Тамико. Он знал, что быть отчимом нелегко, но с Тамико они ладили. Не все дети радуются, когда после развода мать или отец находят новых партнеров. Родная сестра Ллойда бросила своего друга, так как он пришелся не по вкусу ее маленьким сыновьям. Но Тамико однажды сказала Ллойду, что он ей нравится, потому что благодаря ему мама улыбается.
Ллойд посмотрел на невесту. Она была такой печальной. «Сможет ли она когда-нибудь снова улыбаться?» — подумал он. Ему самому хотелось плакать, но мужское самолюбие не позволяло плакать, пока плакала Митико. Он старался держаться.
Ллойд гадал, как случившееся скажется на их отношениях. Ведь они собирались вот-вот пожениться. Он сделал Митико предложение, потому что любил ее всем сердцем. И у него не было сомнений в том, что она его тоже любит, но все же… Все же у нее могли быть и другие причины желать этого брака. Какой бы современной, какой бы эмансипированной женщиной она ни была (по японским меркам, Митико была сверхсовременной), все равно она должна была искать отца для своего ребенка — того, кто помог бы ей вырастить Тамико.
Но неужели Митико действительно выбирала нового мужа, как товар на рынке? Нет-нет, им было потрясающе хорошо вместе, но… Но многие пары замечательно жили вместе, не оформляя брак, не связывая себя обязательствами. Захочет ли она теперь выйти за него?
И кроме того, существовала другая женщина, которая предстала перед Ллойдом в видении. Доказательство — яркое и убедительное…
Брак родителей Ллойда закончился разводом. Неужели и он расстанется с Митико?

0

8

7
  День второй. Среда, 22 апреля 2009 года
   Работа шла в бешеном темпе. Тео сидел, опустив голову, и просматривал разложенные на столе распечатки. Должен же был хоть от кого-то прийти ответ — рациональное объяснение случившегося. Все физики, работавшие в ЦЕРНе, проводили исследования, осмотры, проверку аппаратуры, спорили о возможных объяснениях.
Дверь кабинета открылась. Вошла Митико Комура. В руках она держала несколько листков бумаги.
— Слышала, ты ищешь информацию о своем убийстве, — сказала она.
У Тео часто забилось сердце.
— Ты что-то об этом знаешь?
— Я? — нахмурила брови Митико. — Нет. Я ничего не знаю. Мне очень жаль.
— Ох! — не выдержал Тео. — Тогда почему спрашиваешь?
— Ну… я просто думала об этом, вот и все. Ты не единственный, кому отчаянно хочется узнать о собственном будущем.
— Догадываюсь.
— И понимаешь… Я думаю, что это должно осуществляться централизованно. В общем, утром я увидела твое сообщение. И таких немало.
— Правда?
— Очень многие люди ищут информацию о своем будущем. Конечно, не всех интересуют факты, так или иначе связанные с собственной смертью, но… Ну вот, если ты не против, я могла бы тебе кое-что прочесть.
Митико села и начала читать вслух распечатки:
— «Все, у кого есть сведения о будущем местонахождении Марка Уайта, пожалуйста, свяжитесь с…». «Студент университета ищет совета относительно карьеры: если ваше видение каким-то образом показало вам, какие профессии будут востребованы в две тысячи тридцатом году, пожалуйста, дайте мне знать». «Интересует информация о будущем Международного общества Красного Креста…»
— Очень интересно, — кивнул Тео.
Он понимал, что Митико просто пытается отвлечься, найти хоть какое-нибудь занятие, лишь бы не думать о гибели Тамико.
— Правда, интересно? — откликнулась Митико. — Кроме того, в Сети уже полным-полно других сообщений. Люди бросают работу в крупных корпорациях, ищут информацию, которая могла бы им помочь. Я не знала, сможешь ли ты поместить объявление так быстро, но думаю, все возможно, если готов вложить в это деньги. — Она замолчала и отвела глаза. Видимо, снова подумала о Тамико. Да, что-то невозможно купить ни за какие деньги. Чуть погодя она продолжила: — Честно говоря, мне кажется, не стоило распространять информацию о том, что тебя убьют. Утром я говорила с Ллойдом. Сказала ему, что страховые компании, наверное, уже собирают сведения обо всех, кто умрет за ближайшие двадцать лет, чтобы сэкономить на выплатах. Они могут просто расторгнуть контракты.
У Тео засосало под ложечкой. Об этом он не подумал.
— Значит, ты считаешь, что кто-то должен заняться координацией этой деятельности? — спросил он.
— Я не говорю о внутрикорпоративной информации. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы это услышали мои боссы в «Сумитомо», хотя мне все равно, какие компании разбогатеют. Но информация личного характера… Люди пытаются выяснить, что их ждет в будущем, пытаются осознать свои видения. Думаю, мы должны им помочь.
— Ты и я?
— Ну, не только мы с тобой. Все сотрудники ЦЕРНа.
— Беранже ни за что на это не пойдет, — покачал головой Тео. — Он не желает, чтобы мы обнаруживали свою причастность к Флэшфорварду.
— Нам не придется говорить о своей причастности. Мы можем просто вызваться управлять базой данных. Компьютерная система у нас мощная, и, в конце концов, в истории ЦЕРНа немало случаев компьютерного альтруизма. Если на то пошло, именно здесь разработана Всемирная паутина.
— И что ты предлагаешь? — спросил Тео.
Митико едва заметно пожала плечами.
— Центральный репозиторий.[19] Веб-сайт со стандартной формой: опишите ваше видение — ну, не знаю — двумя сотнями слов. Мы можем индексировать все описания, чтобы потом можно было вести поиск по ключевым словам и с помощью Булевых операций. Ну, знаешь: все видения, в которых упоминается Абердин, но не спортивные события. В таком роде. Конечно, программа индексации автоматически будет делать перекрестные ссылки и сводить такие термины, как «хоккей», «бейсбол» и так далее, к более общим — таким, как «спортивные события». Это поможет не только тебе, но и тысячам других людей.
— Да, в этом есть рациональное зерно, — машинально кивнул Тео. — Но зачем ограничивать объем сообщений? Место для хранения информации стоит дешево. Я бы предлагал излагать свои видения сколь угодно пространно. В конце концов, то, что кажется несущественным тому, у кого было видение, для другого может быть жизненно необходимым.
— Хорошо подмечено, — отозвалась Митико. — Знаешь, пока действует мораторий Беранже относительно экспериментов на БАК, мне практически нечего делать, поэтому хотелось бы над этим поработать. Но мне понадобится кое-какая помощь. Когда дело доходит до программирования, от Ллойда проку мало. Вот я и подумала: может, ты мне поможешь?
Сотрудничество Ллойда с Тео началось в связи с тем, что Ллойду нужен был более опытный, чем он, программист, чтобы получить возможность кодировать его физические идеи для экспериментов на Большом ионном коллайдере.
Тео сразу задумался о подходе к решению задачи, предложенной Митико. Можно было дать объявление с прессрелизом. Например, та женщина из отдела по связям с общественностью, которая потеряла сознание и ударилась головой во время Флэшфорварда, могла бы отправить этот пресс-релиз туда, куда обычно посылаются подобные материалы. И в этом материале можно было бы привести в качестве примера историю Тео. Просто идеальный способ привлечь внимание мировой общественности к его проблеме.
— Конечно, — сказал Тео. — Обязательно.
  После ухода Митико Тео решил проверить электронную почту. Письма оказались самые обычные, включая и спам от какой-то компании из Мавритании. Власти Мавритании ловко устроились. Мало того что они не наложили запрет на спам, рассылаемый их национальными компаниями, они еще и наприглашали к себе кучу иностранных корпораций.
Тео просмотрел другие сообщения. Короткое письмо от друга из Сорренто. Просьба от какого-то ученого из МТИ[20] выслать копию статьи, соавтором которой был Тео. Приятно было узнать, что в мире науки кое-что шло своим чередом. И…
Да! Еще информация о его убийстве.
Письмо пришло от женщины из Монреаля. Она была француженкой и родилась во Франции, а не в Канаде, поэтому следила за новостями с родины. Информация из ЦЕРНа, естественно, свободно переходила через границу Франции со Швейцарией, и, хотя ближайшим городом к ЦЕРНу была Женева, убийство в этом научном учреждении было настолько же французской новостью, насколько и швейцарской.
В своем видении та женщина читала сообщение об убийстве Тео в газете «Монд». Все факты сходились с тем, что говорила Кэтлин Деврис. Для Тео это стало первым подтверждением того, что Кэтлин его не разыгрывала. Но сообщение было изложено совершенно другими словами. Не просто перевод той статьи, что попалась на глаза Кэтлин Деврис, а абсолютно другая статья, и в ней содержался один важный факт, не упомянутый в йоханнесбургской газете. Судя по тому, что написала француженка, детектива, занимавшегося расследованием убийства Тео, звали Хельмут Дрешер и он работал в женевской полиции.
Свое письмо женщина завершила словами: «Bonne chance!»
Bonne chance. «Желаю удачи». Да уж, удача ему не помешала бы.
Номер, по которому нужно было звонить в полицию Женевы, Тео знал наизусть: 1-1-7. На самом деле этот номер был на наклейке, прикрепленной ко всем телефонам в ЦЕРНе. Но это был номер, по которому звонили в экстренных случаях. Тео и понятия не имел, как звонить в отдел расследований. Он воспользовался телефонной книгой, нашел номер и набрал его.
— Алло? — произнес Тео. — Попросите, пожалуйста, детектива Хельмута Дрешера.
— У нас такой детектив не работает.
— Возможно, он занимает какую-то другую должность? Не такую ответственную.
— Сожалею, но у нас нет никого с такой фамилией.
Тео задумался.
— А у вас есть справочник по другим полицейским управлениям Швейцарии? Нельзя ли уточнить?
— Здесь у меня ничего такого нет. Придется покопаться.
— Но вы могли бы это сделать?
— А о чем речь?
Тео решил, что честность — или хотя бы полуправда — лучшая политика.
— Он расследует убийство, а я располагаю кое-какой информацией.
— Хорошо. Поищу. Как с вами связаться?
Тео назвал свое имя и номер телефона, поблагодарил офицера и повесил трубку. Он решил попробовать более прямой подход и набрал фамилию «Дрешер» на клавиатуре телефона.
Ничего себе. В Женеве существовал только один Хельмут Дрешер, и жил он на рю Жан-Дассье.
Тео набрал номер.

0

9

8
 
  Все началось раньше, чем они предполагали. Из-за пережитого вчера стресса у Мари-Клэр Беранже начались схватки. Гастон повез жену в больницу в Туари. Беранже жили в Женеве, но для них обоих очень важно было, чтобы их сын родился именно на французской земле.
Как генеральный директор ЦЕРНа, Гастон получал неплохое жалованье. Прилично зарабатывала и Мари-Клэр, которая работала юристом. Поэтому за ходом беременности Мари-Клэр следили лучшие врачи. Гастон слышал, что в Соединенных Штатах многие беременные женщины иногда впервые попадают к врачу в день родов. Неудивительно, что в США смертность среди новорожденных была во много раз выше, чем в Швейцарии или Франции. Нет, у их сына все должно быть по высшему разряду. Гастон знал, что будет мальчик, но видение здесь было ни при чем. Сорокадвухлетней Мари-Клэр, как старородящей, была проведена ультразвуковая диагностика, так что они ясно увидели мужские принадлежности будущего младенца.
Конечно, Гастон не мог не рассказать Мари-Клэр о своем видении. Он был не из тех, кто имеет секреты от жены, но в данном случае утаить что-либо было просто невозможно. У нее было точно такое же видение — ссора с Марком, только на другом эмоциональном фоне. Гастон был рад, что Ллойду Симкоу после разговора со своим аспирантом и женщиной из Канады удалось доказать наличие синхронизации видений. Что до Мари-Клэр и Гастона, то они дали друг другу слово никому не рассказывать о своих видениях.
Однако, хотя оба видели одно и то же, все же возникали вопросы. Мари-Клэр попросила Гастона рассказать о том, как она выглядела двадцать лет спустя. Некоторые подробности Гастон опустил: в частности то, что она располнела. Уже несколько месяцев Мари-Клэр переживала из-за набранных во время беременности лишних килограммов и заявила о своем твердом намерении вернуть себе прежнюю фигуру после родов.
Из рассказа жены Гастон, к собственному изумлению, узнал, что в 2030 году будет носить бороду. Он и в юности-то не отращивал бороду, а теперь, когда у него начали седеть виски, решил, что никогда не станет бородачом. А еще Мари-Клэр сказала ему, что он не облысеет. Но было ли это правдой или она просто решила не огорчать его? Или, может быть, к концу третьего десятилетия двадцать первого века будут разработаны сверхэффективные способы борьбы с облысением? Этого Гастон не знал.

Больница была переполнена пациентами. Многие лежали на каталках в коридорах; видимо, их доставили сюда после вчерашних событий. Однако большинство травм не требовали госпитализации: в основном переломы и ожоги. К счастью, в родильном отделении пациентов оказалось не больше, чем обычно. Медсестра усадила Мари-Клэр в кресло-каталку и повезла в палату. Гастон шел рядом, держа жену за руку.
Гастон, конечно, был физиком, то есть когда-то был физиком, но настоящей наукой не занимался уже больше десяти лет, с тех пор как перешел на административную работу. Он понятия не имел о том, что могло вызвать у людей видения, но не сомневался: это как-то связано с экспериментом на БАК. Слишком точное совпадение по времени, чтобы его можно было игнорировать. Но что бы ни стало причиной Флэшфорварда, каким бы неприятным ни было его собственное видение, Гастон о нем не сожалел. Оно явилось для него предупреждением, знамением. Он твердо решил ничего никому не рассказывать и не допустить, чтобы все стало так, как в его видении. Он будет хорошим отцом. Он будет уделять сыну много времени.
Гастон сжал руку жены.
Перед ними открылись двери родильной палаты.
  Дом был большой, красивый и, учитывая то, как близко он стоял к озеру, без сомнения, дорогой. Снаружи он походил на шале, но, конечно, это было чисто внешнее сходство. Дома в космополитичной Женеве так же мало походили на швейцарские шале, как дома на Манхэттене — на фермерские жилища. Тео нажал кнопку звонка и, засунув руки в карманы, стал ждать, когда ему откроют.
— Вы, видимо, господин из ЦЕРНа, — сказала женщина.
Несмотря на то что Женева находилась во франкоговорящей части Швейцарии, акцент у женщины был немецкий. Женева, где расположены штаб-квартиры множества международных организаций, влекла к себе людей со всего света.
— Да, верно, — ответил Тео и на всякий случай добавил: — Фрау Дрешер. Меня зовут Тео Прокопидес. Спасибо, что позволили мне приехать.
Фрау Дрешер было, наверное, лет сорок пять. Стройная, очень хороша собой. Натуральная блондинка.
— По правде говоря, это не в моих привычках приглашать незнакомого человека, позвонившего по телефону, — пожала плечами фрау Дрешер. — Но последние два дня все так странно.
— Это верно, — кивнул Тео. — А герр Дрешер дома?
— Еще нет. Иногда дела вынуждают его задерживаться.
— Могу представить, — понимающе улыбнулся Тео. — Работа в полиции наверняка отнимает много сил и времени.
— В полиции? — нахмурилась женщина. — Чем, по-вашему, занимается мой муж?
— Он офицер полиции. Ведь правда?
— Хельмут? Он торгует обувью. У него магазин на рю де ла Рон.
За двадцать лет человек, конечно, вполне мог изменить род занятий, но… из торговца обувью превратиться в сыщика? Конечно, не совсем рассказ Горацио Алгера,[21] но случай — крайне маловероятный. К тому же магазины на рю де ла Рон были чертовски дорогие, Тео явно не по карману. Оставалось только глазеть на витрины. Так что человеку нужно было очень сильно потерять в деньгах, чтобы работу в престижной части города сменить на нелегкий труд обыкновенного копа.
— Извините. Просто я подумал… Ваш муж — единственный Хельмут Дрешер в телефонном справочнике Женевы. Вы знаете еще кого-нибудь, кого так зовут?
— Нет, если только вы не имеете в виду моего сына.
— Вашего сына?
— Мы зовем его Мут, но на самом деле он Хельмут-младший.
Ну конечно! Отец владел обувным магазином, а сын был копом. И естественно, номер телефона полицейского не попал в городской телефонный справочник.
— А-а-а! Значит, я ошибся. Не подскажете, как мне связаться с вашим сыном?
— Он в своей комнате.
— То есть он по-прежнему здесь живет?
— Конечно. Ведь ему всего семь лет.
Тео готов был себя убить за тупость. Он сражался с реальностью будущего, представшего людям на пару минут. Возможно, именно то, что у него самого видения не было, мешало ему в полной мере оценить временные рамки Флэшфорварда. Как бы то ни было, он чувствовал себя полным идиотом.
Если Муту сейчас семь лет, то на момент гибели Тео ему исполнится двадцать восемь, то есть он будет на год старше теперешнего Тео. Было бессмысленно спрашивать у него, хочет ли он стать полицейским, когда вырастет. Все семилетние мальчишки этого хотят.
— Мне ужасно неловко, — пробормотал Тео, — но если вы не возражаете, я хотел бы с ним повидаться.
— Даже не знаю. Может быть, лучше дождаться моего мужа.
— Не возражаю, — ответил Тео.
Женщина смотрела на него с удивлением. Наверное, ожидала, что он будет настаивать, но его готовность подождать, похоже, развеяла ее опасения.
— Хорошо, — согласилась она, — входите. Но должна вас предупредить: Мут очень неразговорчив после того… после всего, что случилось вчера. Что бы это ни было. И ночью он плохо спал, поэтому немного сонный.
— Понимаю, — кивнул Тео.
Фрау Дрешер распахнула дверь. Дом оказался просторным, светлым, с великолепным видом на Женевское озеро. Дела у Хельмута-старшего явно шли неплохо.
Наверх вела лестница без перил.
— Мут! Мут! Тут к тебе пришли, — крикнула фрау Дрешер и, обернувшись к Тео, предложила: — Может быть, присядете?
Хозяйка провела его к низкому деревянному креслу с белыми подушками. Рядом стоял такой же диван. Фрау Дрешер вернулась к лестнице.
— Мут! Иди сюда! К тебе пришли.
Не дождавшись ответа, она пожала плечами: дескать, что тут сделаешь с этими детьми.
Наконец наверху послышались легкие шаги и по лестнице сбежал маленький мальчик. Может, он и не хотел являться на зов матери, но, как большинство мальчишек, по лестнице привык спускаться бегом.
— Ну наконец, Мут. Это герр Проко… — начала фрау Дрешер.
Тео обернулся и посмотрел на мальчика, а тот, увидев его лицо, вскрикнул, развернулся и стремглав помчался наверх. Ступеньки лестницы задребезжали.
— Что случилось? — крикнула сыну вдогонку фрау Дрешер.
Добежав до второго этажа, Мут захлопнул за собой дверь.
— Извините, пожалуйста, — повернулась фрау Дрешер к Тео. — Ума не приложу, что на него нашло.
Тео закрыл глаза.
— А я, пожалуй, понимаю, — произнес он. — Я вам не все рассказал, фрау Дрешер. Я… Видите ли, через двадцать один год я должен умереть. Меня убьют. А вашему сыну Хельмуту Дрешеру, детективу полиции Женевы, будет поручено расследование моего убийства.
Лицо Фрау Дрешер стало белым, как снег на вершине Монблана.
— Mein Gott! — воскликнула она. — Mein Gott!
— Вы должны позволить мне поговорить с Мутом, — заявил Тео. — Он узнал меня, то есть его видение было каким-то образом связано со мной.
— Но он всего лишь маленький мальчик.
— Понимаю… Но у него есть информация о моем убийстве. Мне необходимо знать то, что знает он.
— Ребенок не может хоть что-то в этом понимать.
— Прошу вас, фрау Дрешер. Пожалуйста. Речь идет о моей жизни.
— Он не станет говорить о своем… видении, — покачала головой женщина. — Оно его явно напугало, однако говорить о нем мальчик не желает.
— Пожалуйста. Я должен узнать, что он видел.
— Идите за мной, — неохотно бросила фрау Дрешер и начала подниматься по лестнице.
Тео, отстав на несколько ступенек, последовал за ней. Наверху было четыре комнаты; двери трех из них (двух спален и ванной) были открыты. К закрытой двери четвертой комнаты был приколот плакат из старого фильма «Роки». Фрау Дрешер знаком велела Тео отойти назад, что он и сделал.
— Мут! Мут, это мама. Можно войти? — постучала в дверь фрау Дрешер.
Ответа не последовало.
Фрау Дрешер осторожно повернула латунную дверную ручку и робко приоткрыла дверь.
— Мут?
Послышался приглушенный голос. Похоже, мальчик лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку.
— А тот дядя уже ушел?
— Он не войдет. Обещаю. — Пауза. — А ты его знаешь? Откуда?
— Я видел его лицо. Подбородок…
— Где ты его видел?
— В комнате. Он на кровати лежал. — Пауза. — Только это была не кровать. Она была железная. И в ней была такая штука… вроде той, на которой ты подаешь жаркое.
— Противень? Поднос? — спросила фрау Дрешер.
— У него глаза были закрыты, но это был он, и…
— И что? — Молчание. — Ты можешь мне сказать, Мут. Не бойся.
— На нем не было ни рубашки, ни брюк. А еще там стоял один дядя в белом халате. Мы такие надеваем, когда у нас урок рисования. А у этого дяди был нож, и он…
Тео, стоявший в коридоре, затаил дыхание.
— У него был нож, и он… и он…
«Вскрывал мое тело», — подумал Тео. Вскрытие. Детектив наблюдал за тем, как патологоанатом проводит вскрытие.
— Так страшно было, — прошептал Мут.
Тео тихонько шагнул вперед и встал чуть позади фрау Дрешер.
Мальчик действительно лежал на кровати, уткнувшись в подушку.
— Мут, — очень тихо произнес Тео. — Мут, мне страшно жаль, что ты это видел, но… но мне очень нужно знать. Я должен узнать, что говорил тебе тот человек.
— Не хочу про это говорить, — ответил мальчик.
— Понимаю… Понимаю. Но для меня это очень важно. Пожалуйста, Мут. Пожалуйста. Тот человек в белом халате — это был врач. Прошу тебя, скажи, что он говорил.
— Сказать? — спросил мальчик, повернув голову к матери. — Мне обязательно про это говорить?
По ее лицу Тео видел, какая борьба идет сейчас у нее в душе. С одной стороны, ей хотелось оградить сына от неприятного разговора, а с другой — она понимала, что на карту поставлено нечто гораздо более важное. Наконец она решилась:
— Нет, не обязательно, Мут. Но это может помочь. — Она прошла по комнате, села на краешек кровати и погладила сына по коротко стриженным светлым волосам. — Понимаешь, герр Прокопидес… У него большие неприятности. Кто-то хочет его убить. Но возможно, ты мог бы помочь. И помешать этому. Ведь ты не хочешь, чтобы его убили, Мут?
Теперь пришла очередь мальчика разобраться со своими мыслями и чувствами.
— Наверное, да, — наконец выдавил он, приподнял голову и, взглянув на Тео, быстро отвернулся. — Он волосы красит. А на самом деле они седые.
Тео кивнул. Маленький Хельмут не в состоянии был все понять. Да и как он мог?! Семилетний мальчик неожиданно оторвался от привычной обстановки, привычного окружения: своего класса, детской площадки… А может быть, Флэшфорвард настиг его здесь, в этой комнате. И прямо отсюда он перенесся в морг и увидел, как вскрывают человеческое тело, увидел, как на поддон стекает густая темная кровь.
— Пожалуйста, — попросил Тео. — Обещаю: больше не буду красить волосы.
Мальчик еще немного помолчал, а потом начал говорить. Нерешительно и прерывисто.
— Они произносили много умных слов. Я почти ничего не понял.
— Они разговаривали по-французски?
— Нет. По-немецки. У другого дяди не было акцента, как и у меня.
Тео едва заметно улыбнулся. На самом деле акцент у юного Мута был, и еще какой. Как бы то ни было, две трети жителей Швейцарии обычно говорили по-немецки и только восемнадцать процентов — по-французски. Женева находилась во франкоговорящей части страны, но люди, для которых немецкий язык был родным, дома пользовались именно им.
— Они что-нибудь говорили о входном отверстии? — спросил Тео.
— О чем?
— О входном отверстии. — Тео говорил с Мутом по-французски и надеялся, что правильно употребил слова. — Ну, знаешь, дырочка от пули.
— От пуль, — сказал мальчик.
— Не понял?
— От пуль. Их было три штуки. — Мут посмотрел на мать: — Так сказал дядя в белом халате.
«Три пули, — подумал Тео. — Кто-то просто жаждал меня прикончить».
— А они говорили о том, куда попали эти пули?
— В грудь.
«Значит, я должен был видеть убийцу», — подумал Тео.
— Ты еще что-нибудь помнишь?
— Я там… что-то сказал, — пробормотал Мут.
— Что?
— Ну, то есть… Так казалось, будто я говорю. Только голос был не мой. Низкий такой.
Взрослый голос. Естественно, низкий.
— И что ты сказал?
— Что вас застрелили с близкого расстояния.
— Как ты об этом узнал?
— Да не знал я ничего. И почему так сказал, тоже не знаю. Просто слова у меня изо рта вылетали.
— А патологоанатом — этот дядя в белом халате — он что-нибудь тебе ответил?
Мальчик сел на кровати, повернувшись лицом к матери и Тео.
— Нет. Он только кивнул. Будто согласился со мной.
— Ну хорошо. Он сказал что-нибудь такое, из-за чего ты ответил, что стреляли с близкого расстояния.
— Не могу понять, — признался Мут. — Мам, а мне обязательно про это говорить?
— Пожалуйста, — ласково улыбнулась фрау Дрешер. — На десерт будет мороженое. Пожалуйста, помоги этому хорошему дяде. Поговори с ним еще несколько минут.
Мальчик нахмурился. Наверное, прикидывал, достаточно ли будет мороженого в качестве награды за его мучения. Наконец он пробормотал:
— Он сказал, что вас убили на матче по боксу. На ринге.
Тео был очень удивлен. Да, он был дерзок, заносчив, но в жизни не ударил ни одного человека. На самом деле он считал себя пацифистом и после окончания университета отказался от нескольких весьма заманчивых предложений, сделанных оборонными компаниями. Он в жизни не бывал на боксерских поединках и вообще считал бокс не спортом, а скорее просто мордобоем.
— Ты уверен, что он так сказал? — спросил Тео.
Он бросил взгляд на плакат «Роки» на двери, потом посмотрел на стену над кроватью Мута. Там висел постер с изображением чемпиона мира в тяжелом весе Эвандера Холифилда. Может быть, мальчик путал свои мечты с видением?
— Ага, — кивнул Мут.
— Но почему меня могли застрелить на матче по боксу? — продолжил допрос Тео и, когда мальчик пожал плечами, добавил: — Больше ничего не помнишь?
— Он сказал, что-то было очень маленькое.
— Что-то было маленькое?
— Ну да. Всего девять миллиметров.
— Это калибр оружия. Кажется, диаметр ствола, — объяснил Тео, бросив взгляд на фрау Дрешер.
— Терпеть не могу оружие, — призналась фрау Дрешер.
— Я тоже, — заметил Тео и посмотрел на мальчика: — Что еще они говорили?
— «Глок». Тот, в белом халате, все время говорил: «глок».
— Это марка пистолета. А еще?
— Еще что-то про даллистику.
— Дал… Может быть, про баллистику?
— Наверное. Они хотели послать пули даллистику. Или в Даллистику. Это что, город такой?
Тео покачал головой.
— Больше они ничего про пули не говорили?
— Они были американские. Дядя в белом халате сказал, что на пулях написано «ремингтон», а я сказал «американские». Так сказал, будто в этом хорошо разбираюсь. А дядя в халате кивнул.
— Может быть, они о чем-нибудь еще говорили? Когда осматривали мою грудь?
Малыш сильно побледнел и с трудом выдавил:
— Там… там столько было крови и всяких кишок… Я…
Фрау Дрешер обняла сына и прижала к себе.
— Простите, герр Прокопидес. Думаю, достаточно.
— Но…
— Нет. Теперь вы должны уйти.
Тео огорченно вздохнул, сунул руку в карман, достал визитную карточку и протянул мальчику:
— Мут, тут написано, как со мной связаться. Пожалуйста, сбереги эту карточку. В любое время — в любое время, даже через несколько лет… если ты что-то выяснишь и решишь, что мне стоит это узнать, умоляю, позвони. Для меня это очень важно.
Мальчик уставился на маленький бумажный прямоугольник. Наверное, ему еще ни разу в жизни никто не давал своих визитных карточек.
— Возьми. Возьми карточку. Она твоя.
Мут робко взял визитку.
Вторую карточку Тео отдал фрау Дрешер и, поблагодарив ее и Мута, ушел.

0

10

9
 
  Несмотря на то что ЦЕРН бурлил, причем у каждого ученого была своя гипотеза происшедшего, Ллойд и Митико уехали домой рано. Никто не посмел бы обвинить их в нарушении трудовой дисциплины с учетом того, что случилось с дочерью Митико. Они и на этот раз не спорили между собой о том, что значит «домой». Поехали к Ллойду, в Сен-Жени.
Митико по-прежнему каждые несколько часов заливалась слезами, да и Ллойд в какой-то момент просто запер дверь своего кабинета и вдоволь наплакался. Иногда слезы приносят облегчение, но не в данном случае.
Дома Ллойд решил приготовить отбивные на ужин, а Митико, которой было необходимо чем-то себя занять, чтобы отвлечься от тоскливых мыслей, взялась за уборку квартиры.
После ужина Митико наконец задала Ллойду тот вопрос, которого он больше всего боялся.
— Что ты видел? — спросила она.
Ллойд с трудом разлепил губы, но не смог выдавить ни слова.
— Ну ладно, — сказала Митико, словно что-то поняла по его лицу. — Вряд ли все было так ужасно.
— Было, — отозвался Ллойд.
— Так что же ты видел?
— Я… — Ллойд зажмурился. — Я был с другой женщиной.
Митико ошеломленно заморгала. Наконец она спросила ледяным тоном:
— Ты мне изменял?
— Нет! Нет!
— Но что же это тогда было?
— Я был… Господи, милая… Прости меня… Я был женат на другой женщине.
— Но как ты понял, что вы женаты?
— Мы лежали в одной кровати, у нас были одинаковые обручальные кольца. И мы находились в загородном домике в Новой Англии.
— Может быть, это был дом этой женщины.
— Нет. Я узнал кое-что из мебели.
— Ты был женат на другой, — произнесла Митико, словно пытаясь свыкнуться с этой мыслью. После перенесенного шока ей, вероятно, трудно было осознать еще и это.
— Мы… ты и я… Видимо, мы развелись. Либо… — кивнув, начал Ллойд.
— Либо?
— А может, мы вообще так и не поженились, — пожал плечами Ллойд.
— Разве ты меня не любишь? — спросила Митико.
— Конечно люблю. Очень люблю. Но… Послушай, я ведь не хотел, чтобы у меня было это видение. Мне оно совсем не понравилось. Помнишь, мы с тобой как-то говорили насчет брачных клятв? Помнишь, обсуждали, оставить ли фразу «пока смерть не разлучит нас»? Ты сказала, что это жутко старомодная клятва, что теперь уже никто так не говорит. А я сказал, что эти слова нужно обязательно произнести. Я этого и хотел. Мне хотелось брака, который длился бы вечно. Не так, как у моих родителей, и не так, как твое первое замужество.
— Ты был в Новой Англии, — пробормотала Митико, все еще пытаясь осмыслить сказанное Ллойдом. — А я… Я была в Киото.
— С маленькой девочкой, — добавил Ллойд и помедлил, не вполне уверенный в том, стоит ли задавать мучивший его вопрос. Но все же, так и не решившись поднять глаза, он спросил: — Как выглядела эта девочка?
— У нее были длинные черные волосы, — ответила Митико.
— И?..
Митико отвела взгляд.
— Азиатские черты лица. Она была похожа на японку, — потупилась Митико и, немного помолчав, добавила: — Но это ничего не значит. Многие дети от смешанных браков больше похожи на одного родителя, чем на другого.
У Ллойда больно кольнуло сердце.
— Я думал, что мы созданы друг для друга, — тихо произнес он. — Я думал… — У него сорвался голос. — Думал, мы родственные души.
У Ллойда саднили глаза. Митико, похоже, тоже была на грани слез.
— Я люблю тебя, Ллойд, — выдохнула она.
— Я тоже тебя люблю, но…
— Да, — прошептала она. — Но…
Ллойд потянулся к Митико и накрыл ладонью ее руку, лежащую на столе. Митико судорожно сжала его пальцы. Они долго-долго сидели молча.
  Тео уехал не сразу. Несколько минут он сидел за рулем своей машины около дома Дрешеров. Его мысли скакали как бешеные. Его застрелили из пистолета «глок» калибра девять миллиметров. Тео видел немало боевиков и знал, что «глок» — полуавтоматический пистолет, которым пользуются полицейские всего мира. Но пистолет был заряжен пулями американского производства — так что, может быть, в него стрелял — вернее, выстрелит — американец. Конечно, пока Тео вряд ли был знаком с тем, кому в один прекрасный день вздумается его прикончить. Почти наверняка его будущий убийца не входил в нынешний круг его друзей, знакомых и коллег.
И все же Тео был знаком со многими американцами.
Правда, не слишком близко, за исключением Ллойда Симкоу.
Конечно, строго говоря, Ллойд не был американцем. Он родился в Канаде. А канадцы не были большими любителями оружия. У них не было Второй поправки — или как там она еще называлась, эта треклятая статья закона, из-за которой американцы считали, что могут разъезжать с оружием по всему свету.
Но, прежде чем приехать в Швейцарию, Ллойд прожил семнадцать лет в США. Сначала он учился в Гарварде, потом занимался экспериментальной физикой в Лаборатории имени Ферми неподалеку от Чикаго. И, судя по собственному признанию Ллойда, к тому времени, к которому относились видения, он снова переберется в Штаты.
Но нет. У Ллойда имелось алиби. Он находился в Новой Англии, когда Тео — как там принято говорить в Америке? — пустили в расход.
Вот только…
…вот только Тео был/будет убит двадцать первого октября, а видение Ллойда, как и видения всех остальных людей, относилось к 23 октября.
Ллойд пересказал Тео свое видение. Он упомянул о том, что пока ничего не рассказал Митико, но Тео настаивал, и Ллойд неохотно сдался, взяв с него слово, что тот не проболтается. По словам Ллойда, в своем видении он предавался любовным утехам со старухой, которая, по всей видимости, на тот момент была его женой.
«Старики редко занимаются любовью, — подумал Тео. — Наверное, только по особым случаям. Ну, например, когда один из супругов вернулся после долгого отсутствия». Перелет от Швейцарии до Новой Англии — всего шесть часов. Сегодня. А через двадцать лет, возможно, будет и того меньше.
Нет, Ллойд легко мог быть в ЦЕРНе в понедельник и к среде вернуться в Нью-Гемпшир или где там находился его дом. И все же на ум Тео не приходило ни единой причины, с чего бы Ллойду его убивать.
Правда, к 2030 году Тео, а не Ллойд станет директором жутко продвинутого ускорителя элементарных частиц в ЦЕРНе — тахион-тардионного коллайдера. История знала много случаев, когда профессиональная ревность приводила к убийству.
И конечно, нельзя было исключать тот факт, что через двадцать лет Ллойд и Митико уже не будут вместе. Положа руку на сердце, Тео тоже нравилась Митико. А какому мужчине она не понравилась бы? Красивая, умная, теплая, забавная. Да и по возрасту она была ближе к нему, чем к Ллойду. Не мог ли он сыграть какую-то роль в их разрыве?
Тео уговорил рассказать о своем видении и Митико. Он отчаянно желал этого взгляда в будущее и страдал, что не пережил того, что было даровано остальным. В своем видении Митико находилась, по всей видимости, в Киото, куда, как она сказала, приехала с дочерью в гости к дяде. Не мог ли Ллойд дождаться ее отъезда из Женевы, чтобы явиться туда и свести старые счеты с Тео?
Тео ненавистна была сама мысль о такой возможности. Ллойд был его наставником, его коллегой. Они часто говорили о возможности получить вместе Нобелевскую премию. Но…
…но ни в той ни в другой статье об убийстве Тео не было упоминаний о Нобелевской премии. Конечно, это вовсе не означало, что ее не получит Ллойд, но все же…
Мать Тео страдала диабетом. Когда ей поставили диагноз, Тео изучил историю этого заболевания и наткнулся на имена Бантинга и Беста — двух канадских ученых, открывших инсулин. Точно так же, как Крик и Уотсон, как, впрочем, и Ллойд с Тео, Бантинг и Бест относились к разным возрастным группам. При этом Бантинг явно был ведущим исследователем. Но хотя Крик и Уотсон получили Нобелевскую премию совместно, Бантинг разделил премию не со своим напарником в проведении исследований, молодым Бестом, а с Дж. Р. Р. Маклеодом, боссом Бантинга. Возможно, Ллойд и удостоится Нобелевской премии, но не за получение бозона Хиггса, который так и не материализовался, а скорее за объяснение эффекта смещения времени. И разделит премию, возможно, не со своим младшим товарищем, а с каким-нибудь начальником, например с Беранже или кем-то еще из верхушки ЦЕРНа. Как это скажется на их дружбе, на их партнерстве? Какая ревность, какая ненависть смогут расцвести в период между нынешним годом и 2030-м?
Безумие. Паранойя. Но все же…
…но все же, если Тео убьют на территории ЦЕРНа (слова мальчика, что его застрелят на спортивной арене, все еще казались Тео малоправдоподобными), то его убийцей мог стать тот, кому удалось проникнуть в комплекс. ЦЕРН не был сверхсекретным и особо охраняемым объектом, но кого ни попадя за ворота не пропускали.
Итак, убить Тео мог только тот, кто имел возможность проникнуть в ЦЕРН. Кто-то, с кем Тео мог столкнуться лицом к лицу. И этот человек не просто хотел его убить. Движимый гневом и ненавистью, он всаживал в тело Тео одну пулю за другой.
  Ллойд с Митико сели на диван в гостиной. Посуду можно было помыть и потом.
«Черт! — сокрушался Ллойд. — Ну почему это случилось? Все шло так хорошо, а теперь…»
А теперь, судя по всему, все могло развалиться на части.
Ллойд был немолод. Он не собирался так долго медлить с женитьбой, но…
…но мешала работа, и…
Нет. Не работа. Надо быть честным с самим собой. Он считал себя хорошим человеком, добрым и мягким, но…
…но, по правде говоря, он не был утонченным, никогда не слыл модником. Митико было не сложно сменить его гардероб, потому что все перемены были к лучшему.
О, конечно, женщины — и мужчины, если на то пошло, — говорили, что он хорошо умеет слушать. Но Ллойд знал: это не из-за того, что он мудр. Иногда он просто не знал, что сказать. Вот он и сидел помалкивал, становился свидетелем чужих взлетов и падений, свидетелем страданий и радостей людей, жизнь которых была более разнообразной, волнующей и чувственной, чем его собственная.
Ллойд Симкоу не был дамским угодником, не был бабником, не умел поддержать светскую беседу. Он был просто ученым, специалистом по кварк-глюонной плазме, типичным «ботаником», который в детстве не умел толком бросить бейсбольный мяч, в подростковом возрасте сидел, уткнувшись носом в книжки, в то время как его сверстники оттачивали навыки межличностного общения в ходе освоения тысячи и одной разной ситуации.
А годы пролетали — ему исполнилось двадцать, потом тридцать. Теперь уже за сорок. О да, ему сопутствовал успех в работе, время от времени он встречался с женщинами. Много лет назад у него была Пэм… Но ничего такого, что имело бы перспективу, могло бы стать постоянным, выдержать испытания временем.
До тех пор, пока он не встретил Митико.
Все было так хорошо. Ее смешили его шутки, а его — ее. Они сходились во взглядах на мораль и политику, у них практически по всем вопросам мнение совпадало, хотя воспитывались в абсолютно разной среде: он — в консервативной промышленной Новой Шотландии, а она — в космополитичном мегаполисе Токио. И снова Ллойду на ум пришли эти слова — «родственные души». Они как будто были предназначены друг другу судьбой. Да, Митико была замужем и развелась. Да, у нее есть… была дочь, но все же они с Ллойдом идеально подходили друг другу.
А теперь…
…а теперь и это стало казаться иллюзией. Люди во всем мире пытались решить, отражали ли видения какую-то реальность, но Ллойд принял эти картинки будущего как факт, как истинное отображение грядущего, неизменный пространственно-временной континуум, в котором он существовал, существует и будет существовать.
Но все же он должен был объяснить Митико, что чувствует он, Ллойд Симкоу, не большой мастер вести беседы, человек, умеющий слушать других. Он должен был объяснить Митико, какие сомнения его терзают, почему знание того, что через двадцать один год — через двадцать один! — они не будут в браке, так угнетает его уже сейчас, так отравляет их отношения.
Ллойд посмотрел на Митико, опустил глаза, попытался еще раз поймать ее взгляд и наконец уставился в одну точку на стене цвета темно-красного вина.
Он никогда ни с кем не обсуждал свои переживания, даже со своей сестрой Долли — разве только в детстве. Он сделал глубокий вдох и заговорил, продолжая глядеть прямо перед собой:
— Когда мне было восемь лет, родители попросили меня и сестру спуститься в гостиную. — Судорожно сглотнув, он продолжил: — Это было в субботу вечером. Обстановка в доме уже несколько недель была напряженной. Так говорили взрослые: «напряженная обстановка». А в детстве я видел только, что мать с отцом не разговаривают. Нет, они говорили по необходимости, но всегда на повышенных тонах. И их разговоры всегда заканчивались фразами типа: «Ну, если так!..» или «Ни за что!» или «Не смей!..» В таком вот духе. В присутствии детей, то есть нас, они старались соблюдать приличия, но мы слышали гораздо больше, чем они думали. — Ллойд бросил взгляд на Митико и снова уставился в одну точку. — В общем, они позвали нас в гостиную. Отец позвал: «Ллойд, Долли, идите сюда!» А когда он нас так звал, мы знали: быть беде. То мы игрушки не убрали, то кто-то из соседей нажаловался. Ну, я вышел из своей комнаты, Долли — из своей. Мы с ней переглянулись. Поделились, так сказать, страхом. — Ллойд посмотрел на Митико точно так же, как на сестру много лет назад, и продолжил: — Мы спустились по лестнице. Мать и отец стояли. Мы тоже не стали садиться. Стояли вчетвером, будто ждали долбаный автобус. Мать с отцом немного помолчали, словно не знали, что сказать. Потом мама заговорила. Она сказала: «Ваш папа переезжает». Никакого предисловия, никакой попытки смягчить удар. Просто — «Ваш папа переезжает». Потом отец сказал: «Найду жилье поблизости. Сможете видеться со мной по выходным». А мама добавила, словно все и так не было ясно: «Мы с вашим папой плохо ладили». — Ллойд умолк.
— А часто ты с ним виделся с тех пор, как он переехал? — сочувственно произнесла Митико.
— Он не переехал.
— Но ведь твои родители развелись.
— Да. Шесть лет спустя. Но после этого великого объявления отец никуда не делся. Не уехал.
— Значит, твои родители помирились?
— Нет, — пожал плечами Ллойд. — Нет, скандалы продолжались. Но больше разговоров о том, что отец будет жить в другом месте, не было. Мы с Долли все ждали, когда же это случится. Все шесть лет, пока они не развелись, мы думали, что это может случиться в любой момент. Ведь родители не сказали нам, когда именно отец покинет наш дом. И когда они наконец расстались, мы даже почувствовали что-то вроде облегчения. Я люблю отца и маму люблю, но ужасно трудно было столько лет жить под дамокловым мечом. — Он немного помолчал. — А такой брак… обреченный на разрыв… Прости, Митико. Не думаю, что я сумею еще раз пережить такое.

0

11

10
  День третий. Четверг, 23 апреля 2009 года

  На следующий день Тео и Митико занялись разработкой веб-сайта, на котором люди могли бы помещать сообщения о своих видениях. Они решили назвать этот сайт «Проект „Мозаика“» в честь первого популярного (но уже давно заброшенного) веб-браузера, а также потому, что видение каждого человека на планете могло стать камешком в гигантском мозаичном портрете 2030 года.
Перед Тео стояла кружка с кофе. Он сделал глоток и сказал:
— Можно тебя кое о чем спросить? Это насчет твоего видения.
Митико перевела взгляд на горы за окном.
— Конечно.
— Эта маленькая девочка, с которой ты была. Думаешь, это твоя дочь? — Он чуть было не сказал «твоя новая дочь», но вовремя одернул себя.
— Видимо, да, — едва заметно пожала узкими плечами Митико.
— И… и дочь Ллойда?
Вопрос Тео удивил Митико.
— Конечно, — ответила она, но как-то неуверенно.
— Потому что Ллойд…
— Он рассказал тебе о своем видении, да? — напряглась Митико.
Тео понял, что проговорился.
— Нет. Он мне не все рассказал. Сказал только, что находился в Новой Англии.
— С другой женщиной. Не со мной. Да, я знаю.
— Уверен, это ничего не значит. Не сомневаюсь, что все эти видения не сбудутся.
Митико снова отвела глаза и уставилась в окно. Тео сам не раз засматривался на здешние горы. В них было что-то постоянное, неизменное, надежное. Глядя на горы, он успокаивался. Приятно было сознавать, что на свете есть нечто, способное оставаться на своем месте даже не десятки, а тысячи лет.
— Послушай, — начала Митико. — Я уже один раз разводилась. Я не настолько наивна, чтобы считать, что все браки могут длиться вечно. Может быть, мы с Ллойдом в какой-то момент и расстанемся. Кто знает?
Тео отвернулся, не решаясь посмотреть ей в глаза. Он не знал, как она отреагирует на его следующие слова.
— Он будет дураком, если упустит тебя.
Рука Тео лежала на столе. Неожиданно он почувствовал прикосновение нежной ладони Митико.
— Спасибо, — сказала она.
Тео отважился взглянуть на Митико. Она улыбалась.
— Ничего более приятного мне никто в жизни не говорил.
Еще несколько восхитительных секунд Митико не отодвигала руку.
  Ллойд Симкоу шел из центра управления БАК к главному административному зданию. Обычно дорога занимала пятнадцать минут, но сегодня у Ллойда ушло полчаса, так как его трижды останавливали идущие навстречу физики. Одним хотелось расспросить его об эксперименте на БАК, который мог вызвать смещение времени, другим — рассказать о своих теориях Флэшфорварда. Был красивый весенний день. Довольно прохладно, но при этом на ярко-синем небе громоздились кучевые облака, своим величием соперничавшие с пиками Альп к востоку от комплекса.
Наконец Ллойд вошел в административный корпус и направился к кабинету Беранже. Естественно, он договорился о встрече заранее (и уже опаздывал на пятнадцать минут). ЦЕРН был крупным учреждением, и заглянуть к генеральному директору просто так, по-дружески, было невозможно.
Секретарша Беранже сказала, что Ллойд может войти, и он не стал медлить. Окно кабинета, расположенного на третьем этаже, выходило на территорию ЦЕРНа. Беранже встал из-за письменного стола и пересел за длинный стол для совещаний, большая часть поверхности которого была завалена распечатками с результатами экспериментов, так или иначе связанных с Флэшфорвардом. Ллойд сел напротив генерального директора.
— Oui? — спросил Беранже, что означало «В чем дело?».
— Я хочу обнародовать информацию, — ответил Ллойд. — Хочу рассказать всему миру о нашей роли в том, что произошло.
— Absolument pas, — ответил Беранже. «Ни за что».
— Черт побери, Гастон, рано или поздно нам придется открыть карты.
— Вы сами не знаете, виноваты мы или нет, Ллойд. Вы не можете этого доказать — и никто не может. Телефоны надрываются, что и говорить. Наверное, каждому известному ученому сейчас названивают журналисты и спрашивают, что он думает о случившемся. Но пока никто не связал Флэшфорвард с нами и, надеюсь, не свяжет.
— О, перестаньте! По словам Тео, вы примчались в центр управления БАК сразу после Флэшфорварда. Вы с самого начала знали, что все вышло из-за нас!
— Я так думал, пока считал, что явление носит локальный характер. Но, узнав о его глобальном характере, сменил точку зрения. Думаете, мы были единственным учреждением, которое в этот самый момент занималось чем-то интересным? Я проверил. Японцы в своей лаборатории КЕК[22] проводили эксперимент, который начался всего за пять минут до Флэшфорварда; американцы в SLAC[23] тоже проводили серию столкновений частиц. Нейтринная обсерватория в Садбери зарегистрировала вспышку за несколько минут до семнадцати ноль-ноль. Примерно в это же время в Италии произошло землетрясение силой три целых и четыре десятых балла по шкале Рихтера. А компания «Боинг» проводила серию испытаний ракетных двигателей.
— В отличие от БАК ни КЕК, ни SLAC не способны выработать такое количество энергии, — возразил Ллойд. — А в остальных событиях нет ничего необычного. Вы хватаетесь за соломинку.
— Нет, — покачал головой Беранже. — Я провожу соответствующее исследование. Вы не можете быть уверены настолько, чтобы, положа руку на сердце, смело заявить, что во всем виноваты мы. И пока у вас не будет такой уверенности, вы не скажете ни слова.
— Я знаю, вы целыми днями перекладываете бумажки с места на место, но думал, что в глубине души вы все-таки остались ученым, — покачал головой Ллойд.
— Я и есть ученый, — отрезал Беранже. — И речь идет о науке, о серьезной науке, и о тех методах, которые в ней должны применяться. Вы готовы сделать заявление до того, как будут собраны все факты. А я нет. — Он умолк и сделал глубокий вдох. — Послушайте, — продолжил он, — вера людей в науку за последние годы здорово пошатнулась. Слишком много научных историй оказались фикцией. Слишком часто желаемое выдавалось за действительное.
Ллойд в упор посмотрел на Беранже, но ничего не сказал.
— Персиваль Лоуэлл,[24] которому на самом деле просто нужны были линзы посильнее или воображение поумереннее, утверждал, что видел на Марсе каналы. Но никаких каналов там не было. Мы до сих пор разбираемся с последствиями заявлений одного балбеса из Розуэлла, который решил, что увидел остатки космического корабля инопланетян, а на самом деле это был всего-навсего метеорологический зонд.[25] А Тасадей помните? Племя, обнаруженное в Новой Гвинее в тысяча девятьсот семидесятых? Дикарей, которые жили на уровне каменного века и в языке которых не было слова «война». Антропологи из кожи вон лезли, стремясь понаблюдать за ними. Но вот ведь незадача — это племя оказалось подделкой. А ученые хотели немедленно затащить дикарей на ток-шоу и даже не удосужились собрать побольше доказательств.
— Я вовсе не стремлюсь на ток-шоу, — буркнул Ллойд.
— А потом мы возвестили миру о холодном ядерном синтезе, — продолжал Гастон, не обращая на него внимания. — Помните? Конец энергетического кризиса, конец нищеты! Энергии больше, чем может понадобиться человечеству. Вот только до реальности было далеко. Просто Флейшманн и Понс[26] поторопили события. Потом мы начали болтать о жизни на Марсе.
Об антарктическом метеорите, в котором якобы обнаружены микроскопические окаменелости, а это будто бы доказывало, что эволюция начиналась не только на Земле, но и на других планетах. Но выяснилось, что и тут ученые бежали, так сказать, впереди паровоза. Окаменелости оказались вовсе не окаменелостями, а простыми камешками. — Гастон снова сделал вдох. — Сейчас нам надо вести себя осторожно, Ллойд. Вы когда-нибудь слушали ребят из Института исследований Сотворения Мира? Они несут полную чушь относительно происхождения жизни, но смотришь на аудиторию — и видишь: сидят люди, кивают, соглашаются с докладчиками. А креационисты[27] утверждают, что ученые понятия не имеют, о чем говорят. И они правы. В половине случаев мы действительно понятия не имеем, о чем говорим. Мы слишком рано раскрываем рот — лишь бы оказаться первыми. Но всякий раз, когда мы ошибаемся, всякий раз, когда объявляем, что добились прорыва в борьбе за излечение рака или решили фундаментальную загадку Вселенной, потом проходит неделя, год, десять лет, и нам приходится разводить руками: «Ой, простите! Мы не проверили факты, мы сами не знали, о чем говорили!» Так вот: всякий раз, когда случается такое, мы провоцируем астрологов, креационистов, нью-эйджеров,[28] всяких шарлатанов и просто чокнутых. Мы ученые, Ллойд. Мы призваны быть последним оплотом рационального мышления, надежных, воспроизводимых, неопровержимых доказательств, но при этом мы сами себе злейшие враги. Вы желаете выступить с открытым заявлением, хотите сказать, что во всем виноват ЦЕРН, что это мы переместили во времени сознание всего человечества, что мы способны предсказывать будущее, что мы наделены даром пророчества. Но я не убежден в этом, Ллойд. Вы считаете меня просто администратором, который хочет прикрыть свою задницу — и не только свою, а коллективную задницу сотрудников ЦЕРНа и наших спонсоров. Но это не так, то есть если уж до конца откровенно — это не совсем так. Проклятье, Ллойд! Мне ужасно жаль, вы даже не представляете, как жаль, что такое случилось с дочкой Митико. Мари-Клэр вчера родила. По идее, я не должен был сегодня сидеть на работе. Слава богу, к нам приехала ее сестра… Но здесь столько дел! У меня теперь есть сын, и, хотя ему всего несколько часов от роду, мне нестерпима мысль о том, чтобы потерять его. Что перенесла Митико… и вы… Нет, просто представить себе невозможно. Но мне хочется, чтобы мой сын вырос в лучшем мире. Я мечтаю о таком мире, где к науке относятся с уважением, где ученые основываются на подтвержденных данных, а не на диких рассуждениях, о мире, в котором если уж ученый выступает с докладом, то люди в аудитории слушают его серьезно, потому что он открывает им нечто важное, фундаментальное о принципах существования Вселенной, а не закатывают глаза и не говорят: «Ну-ну, интересно, какой такой у них на этой неделе великий прорыв?» Вы не знаете достоверно, со стопроцентной уверенностью, что ЦЕРН хоть как-то причастен к случившемуся… И пока вы… И пока я не буду иметь такой уверенности, никто не будет устраивать никаких пресс-конференций. Это ясно?
Ллойд открыл было рот, чтобы возразить, и тут же закрыл. Немного подумав, он спросил:
— А если я сумею доказать, что ЦЕРН каким-то образом причастен к случившемуся?
— Вам запрещено реактивировать БАК на уровнях, близких к тысяче ста пятидесяти тераэлектронвольтов. Я пересматриваю программу экспериментов. Каждый, кто хочет использовать БАК для экспериментов с протон-протонными соударениями, может этим заниматься, как только мы завершим диагностику, но пользоваться этим ускорителем для столкновения ядер нельзя, пока я не дам разрешения.
— Но…
— Никаких «но», Ллойд, — решительно заявил Беранже. — А теперь… Послушайте, у меня просто гора работы. Если у вас больше нет вопросов…
Ллойд покачал головой, вышел из кабинета, покинул административный корпус и отправился обратно.
  На обратном пути Ллойда тоже часто останавливали. Похоже, каждые несколько минут рождалась новая гипотеза и с такой же скоростью отмирали прежние. Наконец Ллойд вернулся в свой кабинет. На столе его ждал предварительный отчет бригады инженеров, обследовавших все двадцать семь километров туннеля БАК в поисках возможных неисправностей оборудования, которые могли вызвать смещение времени. Пока ничего необычного обнаружено не было. Показатели датчиков ЭИАК и CMC тоже были в норме. Все диагностические тесты ничего экстраординарного не выявили.
Кроме отчета на столе лежала ксерокопия первой страницы «Трибюн де Женев». Кто-то принес Ллойду эту ксерокопию и обвел маркером одну статью:
  ЧЕЛОВЕК, У КОТОРОГО БЫЛО ВИДЕНИЕ, УМЕР
«Будущее неопределенно», — говорит профессор Мобил, штат Алабама. Джеймс Пантер, 47 лет, сегодня погиб в автокатастрофе на трассе 1-65. Ранее Пантер описал свое видение брату, сорокачетырехлетнему Деннису Пантеру.
«Джим рассказал мне все о своем видении, — сообщил Деннис. — Он находился дома — в том же самом доме, где жил в последнее время, — но в будущем. Он брился и жутко напугался, увидев себя в зеркале морщинистым стариком».
«Смерть Пантера позволяет сделать целый ряд заключений, — считает Джасмин Роуз, профессор философии Университета штата Нью-Йорк в Брокпорте. — С того момента, как у людей были видения, мы спорили о том, отражают ли они реальное будущее или только вероятное будущее, или это просто галлюцинации, — сказала она. — Смерть Пантера ясно указывает на то, что будущее неопределенно. У него было видение, но его уже нет среди нас, и он не увидит, сбудется ли его видение».
  Ллойд еще не отошел после своего визита к Беранже. Он свирепо скомкал лист бумаги с газетной статьей и швырнул через весь кабинет.
Надо же, профессор философии!
Безусловно, смерть Пантера ничего не доказывала. Случай был просто анекдотичный. Никаких подтверждений происшествия — ни газеты, ни кадров из выпуска новостей, которые можно было бы сравнить с сообщениями о похожих событиях. По всей видимости, ни один человек не видел этого Пантера в своих видениях. Человек, которому сейчас было сорок семь лет, через двадцать один год вполне мог умереть. Он мог сочинить свое видение. Причем большого воображения здесь не требовалось, и как раз это наводило на мысль, что никакого видения не было и в помине. Митико сказала, что Тео, по всей видимости, свел к нулю свои шансы на заключение договора страхования жизни, признавшись, что у него не было видения. А Пантер, возможно, решил, что лучше соврать, что видение у него было, чем признаться, что его не будет в живых через двадцать один год.
Ллойд вздохнул. Нельзя ли направить на исследование этого случая какого-нибудь ученого? Кого-то, кто понимает, что такое настоящий сбор доказательств?
Профессор философии, твою мать! Как вы мне все на доели!
  Большую часть работы по подготовке веб-сайта делала Митико. Тео сидел в том же кабинете за отдельным столом и занимался компьютерным моделированием эксперимента на БАК. Время от времени он отрывался от работы и помогал Митико. Конечно, к услугам сотрудников ЦЕРНа имелись все новейшие программы, но многое приходилось делать вручную, включая объемные запросы, которые нужно было отправлять в сотни различных поисковых систем по всему миру. По расчетам Митико, все должно было быть готово на следующий день.

На экране монитора Тео появилось сообщение о том, что ему пришло новое электронное письмо. Обычно он такие сообщения игнорировал — откладывал на потом, но тема письма сразу привлекла его внимание. «Betreff: Ihre Ermordnung». В переводе с немецкого это означало: «Тема: Ваше убийство».
Тео открыл письмо. Весь текст был набран по-немецки, но для Тео этот язык не представлял трудности. Митико подошла и встала рядом с ним. Он перевел текст для нее.
— Пишет женщина из Берлина, — сказал он. — Написано примерно следующее: «Я увидела Ваше послание в своей новостной подписке. Вы ищете людей, которые могут располагать сведениями о Вашем убийстве. В общем, один человек, мой сосед по дому, кое-что знает об этом. Мы все… — Так, это слово означает „собрались“… — Мы все собрались в холле после того, как это — не знаю, как лучше назвать, — как это случилось, и рассказали друг другу о своих видениях. Этот мужчина — я с ним не слишком хорошо знакома, но он живет этажом выше — в своем видении смотрел выпуск новостей по телевизору, и там говорили об убийстве физика. Мне послышалось, он говорил про Люцерн, но, прочитав Ваше послание, я поняла, что речь идет о ЦЕРНе — правда, признаться, раньше я ни про какой ЦЕРН не слышала. Как бы то ни было, я отправила копию Вашего послания этому человеку, но не знаю, свяжется он с вами или нет. Его зовут Вольфганг Руш, найти его можно так…» Вот все, что тут сказано.
— Что ты собираешься делать? — спросила Митико.
— Что же еще? Свяжусь с этим парнем.
Тео поднял трубку телефона, набрал код для личных международных звонков и номер, указанный в письме из Берлина.

0

12

11
 
  В тот вечер Ллойд и Митико снова сидели на диване в квартире Ллойда. На журнальном столике перед ними лежала толстая стопка бумаг. Митико вела себя спокойно, но Ллойд знал: перед сном она будет плакать и, как и предыдущие две ночи, уснет в слезах. Он старался вести себя правильно: не избегал разговоров о Тамико, так как понимал, насколько глупо пытаться забыть о том, что девочка вообще существовала, но первым эту тему не затрагивал.
И конечно, ему совсем не хотелось говорить о будущей свадьбе, о видениях, обо всех терзающих его сомнениях. Словом, они сидели на диване, и Ллойд обнимал Митико, и они говорили о другом.
— Гастон Беранже сегодня разглагольствовал о роли науки в современном мире, — сказал Ллойд. — И, черт побери, он заставил меня задуматься. Может быть, он прав. Мы, ученые, часто произносим возмутительные вещи. Порой мы говорим громкие слова, чтобы показать людям, что добились чего-то такого, чего на самом деле вовсе не добились.
— Согласна, — кивнула Митико, — иногда мы не слишком удачно демонстрируем общественности научные истины. Но… но если ЦЕРН в ответе за случившееся… Если ты…
«Если ты за это в ответе…»
Можно было не сомневаться: она хотела сказать именно это, но вовремя одернула себя.
Да, если он был в ответе, если его эксперимент — его и Тео — был причиной всех этих смертей, разрушений, гибели Тамико…
Он дал себе клятву никогда не огорчать Митико, никогда не поступать с ней так, как поступал Хироси. Но если Флэшфорвард действительно произошел в результате его эксперимента, если он, Ллойд, хотя бы косвенно повинен в смерти Тамико, то он уже принес Митико больше горя, чем Хироси своим равнодушием.
  Вольфганг Руш по телефону разговаривал односложно и неохотно, и Тео в конце концов решил, что поедет в Германию, чтобы с ним повидаться. Берлин находился всего в восьмистах семидесяти километрах от Женевы. В принципе, на машине Тео мог бы доехать до столицы Германии всего за день, но для начала решил позвонить в агентство и узнать, нет ли дешевых авиабилетов.
Оказалось, что дешевых билетов полным-полно.
Правда, число самолетов во всем мире немного уменьшилось, поскольку некоторые лайнеры потерпели крушение во время Флэшфорварда, но большая часть из трех тысяч пятисот самолетов, находившихся в воздухе в это время, благополучно продолжили и завершили полет без вмешательства пилотов. И было даже отмечено некоторое увеличение числа желающих купить билет на самолет, чтобы как можно скорее добраться до родных и близких.
Но, как сообщил Тео агент авиакомпании, большого наплыва пассажиров не было. Сотни тысяч людей во всем мире боялись лететь самолетом. И кто посмел бы их винить за это? Если бы всеобщее «затемнение» случилось снова, кто знает, сколько еще лайнеров могло упасть на взлетно-посадочную полосу? Компания «Свиссэр» отказалась от обычных ограничений: сейчас уже можно было не покупать билеты заранее, а к тому же предоставлялись всевозможные бонусы и скидки. Такую же стратегию выбрали и другие авиакомпании. Тео купил билет и меньше чем через полтора часа уже был в Берлине. Время в пути он провел с пользой: поработал на своем ноутбуке с компьютерной моделью столкновения ядер свинца.
Когда Тео добрался до квартиры Руша, было около восьми часов вечера.
— Спасибо, что согласились со мной встретиться — сказал Тео.
Рушу было лет тридцать пять. Худощавый, светловолосый, с темно-серыми глазами. Он посторонился и впустил Тео внутрь. Впечатление было такое, что ему не до гостей.
— Должен сказать, — произнес Руш по-английски — лучше бы вы не приезжали. У меня сейчас очень тяжелое время.
— О?
— Я потерял жену во время… не знаю, как вы там говорите. В наших газетах это было названо просто «Der Zwischenfall», то есть «инцидент». — Он покачал головой. — Мне кажется, совершенно неадекватное название.
— Мне очень жаль.
— Когда это случилось, я был дома. По вторникам я не преподаю.
— Вы преподаватель?
— Я доцент, преподаю химию, а моя жена погибла по дороге с работы домой.
— Мне очень жаль, — искренне посочувствовал Рушу Тео.
— Ее не вернешь, — пожал плечами Руш.
Тео кивнул и задумался. Он был рад, что Беранже запретил Ллойду заявлять о возможной причастности ЦЕРНа к Флэшфорварду. Руш вообще вряд ли стал бы с ним говорить, если бы знал, что между ним, Тео, и гибелью его жены существует какая-то связь.
— Как вы меня разыскали?
— По подсказке. Мне приходит много сообщений. Люди, похоже, заинтригованы моей… моей историей. Кто-то прислал мне электронное письмо, и там было написано, что вы рассказывали о своем видении. Вы видели выпуск новостей, в котором сообщалось о моей смерти.
— Кто вам написал?
— Кто-то из ваших соседей. Неважно, кто именно. — На самом деле Тео не давал слова соседке Руша сохранить их переписку в тайне, но решил на всякий случай не называть ее имени. — Пожалуйста, — произнес он. — Я приехал издалека, потратил немало денег на дорогу, чтобы поговорить с вами. Может быть, вы скажете мне больше, чем по телефону.
Руш, похоже, чуть-чуть смягчился.
— Может быть. Вы уж простите меня. Вы даже не представляете, как я любил жену.
Тео обвел взглядом комнату. На стеллаже стояла фотография: Руш — лет на десять моложе, чем сейчас, а рядом с ним — красивая темноволосая женщина.
— Это она? — спросил Тео.
Руш посмотрел на него так, словно он указывал на его жену — живую и невредимую, чудом воскресшую. Но тут его взгляд упал на фотографию.
— Да, — ответил он.
— Она очень красивая.
— Благодарю вас, — пробормотал Руш.
Немного помолчав, Тео перешел к делу:
— Я говорил с несколькими людьми, читавшими газеты или статьи в Интернете о моей… о моем убийстве, но вы первый, кто видел что-то об этом по телевизору. Пожалуйста, не могли бы вы рассказать мне об этом?
Руш наконец предложил Тео сесть. Тео сел рядом со стеллажом с фотографией покойной фрау Руш. На журнальном столике стояла ваза с виноградом. Наверное, один из новых продуктов генной инженерии. Ягоды оставались сочными даже при комнатной температуре.
— Да и рассказывать-то особо нечего, — нахмурился Руш. — Правда, кое-что было странно. Выпуск новостей шел не по-немецки, а по-французски. В Германии это редкость.
— На экране был логотип телекомпании?
— Может, и был, но я не обратил внимания.
— А ведущий? Вы его узнали?
— Ее. Нет. Но она вела выпуск очень профессионально. И ничего удивительного в том, что я ее не узнал: ей явно было меньше тридцати, а значит, сейчас ей еще и десяти нет.
— А на экране в титрах, случайно, не было ее имени? Понимаете, если я ее разыщу… Наверняка в своем видении она вела выпуск новостей, и, может быть, она вспомнит что-то, о чем вы забыли.
— Дело в том, что в своем видении я смотрел выпуск новостей не «вживую», а в записи. И был потрясен способом перемотки записи. Я не пользовался пультом. Плеер реагировал на мой голос. Запись была не на видеокассете, не на диске. Картинка на экране была абсолютно чистая — ни «снега», ни подергиваний. — Руш немного помолчал. — Но как только статичный кадр за спиной ведущей сменился — в общем, это, наверное, была ваша фотография, только вы, естественно, выглядели старше, — я прекратил перемотку и стал смотреть. В титрах было написано: «Un Savant tue» — «Смерть ученого». Наверное, это меня заинтриговало. Ну, понимаете, я же и сам ученый.
— И вы просмотрели это сообщение до конца?
— Да.
Тео вдруг осенило. Если Руш просмотрел все сообщение, значит, оно длилось меньше двух минут. Конечно, две минуты для телевидения — это целая вечность, но…
…но вся его жизнь, изложенная за минуту и сорок пять секунд…
— Что сказала ведущая? — спросил Тео. — Постарайтесь припомнить. Это может мне помочь.
— Честно говоря, я мало что помню. Вероятно, я, тот, из будущего, был заинтригован, но понимаете, похоже, и очень испуган. Какого черта? Что происходит? Я сидел за кухонным столом — вон там, пил кофе, читал работы студентов, и вдруг все изменилось. Меньше всего меня интересовали детали истории про кого-то, кого я совсем не знал.
— Я понимаю вашу растерянность, — отозвался Тео, но так как у него самого видения не было, на самом деле он не слишком хорошо понимал Руша. — Но все-таки постарайтесь припомнить хоть что-нибудь. Это очень важно.
— Ну… Женщина сказала, что вы ученый. Физик, кажется. Это так?
— Да.
— И она сказала, что вам было… то есть будет… о, не знаю! Сорок восемь лет.
Тео молча кивнул.
— И она сказала, что вас застрелили.
— А она сказала где?
— В каком смысле? Куда стреляли? В грудь вроде бы.
— Нет-нет. Где это произошло? В каком месте?
— Боюсь, этого она не говорила.
— Это случилось в ЦЕРНе?
— Она сообщила, что вы работали в ЦЕРНе, но… но я что-то не припомню, чтобы она упоминала, что вас убили именно там. Извините.
— Она ничего не говорила о какой-нибудь спортивной арене? О турнире по боксу?
Руша явно удивил вопрос Тео.
— Нет.
— Больше вы ничего не помните?
— Нет, простите.
— А какой сюжет последовал сразу после сообщения о моем убийстве?
Тео сам не знал, почему задал этот вопрос. Может быть, просто хотел понять, какое место в рейтинге новостей занимало сообщение о его смерти.
— Простите, не знаю. Я не стал досматривать выпуск новостей. Как только сообщение о вас закончилось, пустили рекламу… какой-то компании, наладившей выпуск — представьте себе! — дизайнерских младенцев. Это поразило меня — меня, живущего в две тысячи девятом году. А вот меня, живущего в две тысячи тридцатом, совершенно не заинтересовало. Я просто выключил телевизор — только это был не телевизор, а плоский экран, висевший на стене. В общем, я произнес слово «отключись», и экран сразу стал черным. А потом он, то есть я, обернулся, и… знаете, наверное, это был номер в гостинице: там стояли две большие кровати. Я пошел и, не раздеваясь, лег на кровать. Потом лежал и смотрел в потолок, а потом видение закончилось и я оказался у себя дома, за кухонным столом. — Руш немного помолчал. — Конечно, я себе набил здоровую шишку. Ударился лбом о стол. И вдобавок кофе на руку пролил. Наверное, чашку задел. Хорошо еще, что не сильно обжегся. Я не сразу пришел в себя, но потом узнал, что у всех в нашем доме были такие галлюцинации. Затем я попытался дозвониться до жены и узнал… узнал, что она… — Он судорожно сглотнул. — Ее нашли не сразу. Она выходила из метро, поднималась по эскалатору. Судя по рассказам очевидцев, ей оставалось подняться всего на несколько ступеней, но тут она потеряла сознание и упала на спину. Пролетела шестьдесят или семьдесят ступенек. Сломала шею при падении.
— Господи! — вырвалось у Тео. — Мне очень жаль!
Руш кивнул. На сей раз он принял его соболезнования.
Больше говорить было не о чем. К тому же Тео пора было в аэропорт: не хотелось тратить деньги на гостиницу в Берлине.
— Огромное спасибо вам за то, что уделили мне время. — Тео сунул руку в карман и вытащил визитницу. — Если вдруг вспомните что-нибудь еще и решите, что это может мне как-то помочь, буду рад вашему звонку или письму по электронке. — И протянул Рушу визитку.
Тот взял карточку, даже не взглянув на нее. Тео ушел.
  На следующий день Ллойд снова пришел к Гастону Беранже. На этот раз у него ушло еще больше времени на дорогу до административного корпуса. Его задержали сотрудники из объединенной группы теории поля, направлявшиеся в компьютерный центр. Войдя наконец в кабинет Беранже, Ллойд произнес:
— Прошу прощения, Гастон. Можете уволить меня, если хотите, но я все же намерен обнародовать свою точку зрения.
— Я, кажется, ясно выразился…
— Мы просто обязаны предать все это гласности. Послушайте, я только что говорил с Тео. Вы знаете о том, что он вчера летал в Германию?
— У меня три тысячи подчиненных, я не могу за всеми следить.
— Так вот. Он летал в Германию, билет взял сразу же. К тому же с огромной скидкой. Почему? Потому что люди боятся летать самолетами. Весь мир до сих пор парализован, Гастон. Все боятся того, что сдвиг во времени произойдет снова. Не верите — загляните в газеты, посмотрите телевизор. Я только что смотрел последние новости. Люди избегают занятий спортом, за руль садятся только в случае крайней необходимости и отказываются летать самолетами. Все словно ждут повторения. — Ллойд снова вспомнил, как его отец объявил, что переезжает. — Но ведь никакого повторения не будет. Так ведь? До тех пор пока мы не станем воспроизводить наш последний эксперимент, никакого сдвига во времени не произойдет. Мы не можем держать весь мир в подвешенном состоянии. Мы и так натворили достаточно бед. Нельзя, чтобы люди боялись жить. Необходимо все вернуть, насколько это возможно, назад. К тому, что было раньше.

Беранже, похоже, задумался.
— Ну будет вам, Гастон. Все равно скоро кто-нибудь обязательно проболтается.
— А вы думаете, я этого не понимаю? Мне вовсе не по душе роль обструкциониста. Но мы обязаны думать о последствиях, о юридической ответственности, — шумно выдохнул Беранже.
— Наверняка будет лучше, если мы добровольно во всем сознаемся, а не будем ждать, когда нас остановят полицейским свистком.
Беранже запрокинул голову и несколько секунд смотрел в потолок.
— Я знаю, что вам не нравлюсь, — начал он, не глядя на Ллойда. Тот был готов возразить, но Беранже предупреждающе поднял руку. — И не трудитесь отрицать. Мы с вами никогда не ладили, никогда не были друзьями. Отчасти это, конечно, естественно. Такое можно наблюдать в любой лаборатории по всему свету. Ученые, считающие, что администраторы существуют лишь для того, чтобы тормозить их работу. Администраторы, ведущие себя так, словно ученые — не душа и сердце лаборатории, а некое неудобство. Но тут дело не только в этом. Какой бы работой мы оба ни занимались, я бы вам все равно не нравился. Раньше у меня просто не было времени остановиться и подумать об этом. Я всегда знал, что есть люди, которым я не нравлюсь и никогда не понравлюсь, но я никогда не задумывался, что в этом может быть и моя вина. — Он умолк и пожал плечами. — Но возможно, это так. Я вам не говорил, какое у меня было видение… и сейчас не расскажу. Но оно заставило меня задуматься. Быть может, я слишком сильно вам сопротивлялся. Вы считаете, что мы должны все предать гласности? Господи, сам не знаю, правильно это или нет. И не знаю, правильно ли поступать иначе. — Беранже немного помедлил. — И между прочим, наша ситуация не такая уж исключительная. Нужно бросить кость прессе на случай утечки информации и показать, что мы не виноваты.
Ллойд непонимающе поднял брови.
— Обрушение моста Такома-Нэрроуз,[29] — пояснил Беранже.
Ллойд кивнул.
Рано утром 7 ноября 1940 года асфальт на подвесном мосту Такома-Нэрроуз вдруг стал трескаться. Вскоре весь мост начал со страшным скрежетом раскачиваться вверх-вниз и в результате рухнул. Любой ученик старших классов видел этот эпизод, заснятый на кинопленку. На протяжении десятков лет выдвигались самые разные объяснения этого явления, причем каждое из них было самым лучшим. Ну, например, ветер вызвал естественный резонанс.
«Конечно, строители моста должны были предусмотреть такое», — говорили люди. В конце концов, резонанс — хорошо известное явление. Вспомнить хотя бы камертон. Но гипотеза резонанса оказалась неверной. Резонанс требует невероятно высокой точности совпадения по фазе и частоте, иначе любой певец мог бы разбить голосом винные бокалы. И уж конечно, беспорядочные порывы ветра не могли вызвать резонанс. В 1990 году было доказано, что мост Такома-Нэрроуз рухнул из-за фундаментальной нелинейности подвесных мостов. Это частный случай теории хаоса — отрасли науки, которой попросту не существовало в то время, когда строился этот мост. И здесь не было вины проектировщиков: при том уровне знаний попросту невозможно было предугадать и предотвратить обрушение моста.
— Если бы все дело было только в видениях, — грустно улыбнулся Беранже, — нам не пришлось бы спасать свою шкуру. Наверное, многие даже поблагодарили бы вас. Но сколько машин разбито, сколько людей упало с лестниц и так далее. Вы готовы принять эти обвинения? Потому что удар придется принять не мне и не ЦЕРНу. Потому что когда дойдет до дела — сколько бы мы тут с вами ни проводили параллелей с историей моста Такома-Нэрроуз и ни рассуждали о непредвиденных последствиях, — люди все равно захотят получить конкретного козла отпущения, и вы должны понимать, что этим козлом отпущения будете вы, Ллойд. Это был ваш эксперимент.
Генеральный директор умолк. Ллойд немного подумал и сказал:
— Я справлюсь.
Беранже коротко кивнул.
— Bien. Мы устроим пресс-конференцию. — Он посмотрел за окно. — Думаю, пора поставить точки над «i».
   КНИГА II
ВЕСНА 2009
   Свобода воли — иллюзия. Она синоним неполноты восприятия.
Уолтер Кубилиус

0

13

12
  День пятый. Суббота, 25 апреля 2009 года
В административном корпусе ЦЕРНа было много аудиторий для семинаров и собраний. Но для пресс-конференции выбрали лекционный зал на двести мест, и сейчас все места были заняты. Сотрудникам отдела по связям с общественностью достаточно было сообщить средствам массовой информации, что ЦЕРН собирается сделать важное заявление о причине временного сдвига, как тут же собрались репортеры из всех европейских стран, а также один спецкор из Японии, один из Канады и шесть из США.
Беранже сдержал слово: главную роль он отвел Ллойду. Если кому и предстояло стать козлом отпущения, так это ему. Ллойд подошел к кафедре и откашлялся.
— Здравствуйте, — начал он. — Меня зовут Ллойд Симкоу. — Кто-то из отдела по связям с общественностью объяснил ему, что имя и фамилию нужно произнести по буквам, что он и сделал: — Моя фамилия пишется «эс-и-эм-ка-о-у», а имя — Ллойд — с двумя буквами «эль».
После окончания пресс-конференции все репортеры должны были получить DVD-диск с записью выступления Ллойда и его краткой биографией, но многие, не имея возможности навести справки в Интернете, уже сейчас собирали основную информацию.
— Моя специальность — исследование кварк-глюонной плазмы, — продолжил Ллойд. — Я гражданин Канады, но много лет проработал в США, в Национальной ускорительной лаборатории имени Ферми. Последние два года работаю в ЦЕРНе и занимаюсь разработкой основного эксперимента на Большом адронном коллайдере. — Решив потянуть время и немного успокоиться, Ллойд сделал паузу. Нет, он не боялся публичных выступлений, ведь за его плечами были годы преподавания в университете. Но он не знал, какая реакция будет на его заявление. — Это мой помощник, доктор Теодосиос Прокопидес, — сказал Ллойд.
Тео, сидевший рядом с кафедрой, привстал.
— Тео, — сдержанно улыбнулся он журналистам. — Можете называть меня Тео.
«Ну просто одна большая счастливая семья», — подумал Ллойд. Он произнес имя и фамилию Тео медленно, по буквам, сделал глубокий вдох и продолжил:
— Двадцать первого апреля ровно в шестнадцать часов по Гринвичскому времени мы проводили здесь эксперимент.
Ллойд снова сделал паузу и пробежался взглядом по лицам журналистов.
Похоже, те сразу все поняли и тут же принялись выкрикивать вопросы, Ллойда ослепили фотовспышки. Он поднял руки, показывая, что сдается, и стал ждать, когда аудитория успокоится.
— Да, — наконец произнес он. — Да, по всей видимости, вы правы. У нас есть причина предполагать, что временной сдвиг как-то связан с нашим экспериментом на Большом адронном коллайдере.
— Как такое может быть? — поинтересовался Кли, спецкор Си-эн-эн.
— Вы уверены? — выкрикнул Джонас, корреспондент Би-би-си.
— Почему вы до сих пор молчали?! — возмутился репортер из агентства «Рейтер».
— Начну с последнего вопроса, — сказал Ллойд. — Точнее, попрошу ответить доктора Прокопидеса.
— Благодарю, — отозвался Тео и подошел к микрофону. — Гм… Причина, по которой мы раньше не выступили с заявлением, состоит в том, что мы не располагали теоретической моделью объяснения случившегося. — И, немного помедлив, заявил: — Честно говоря, у нас до сих пор нет такой модели. В конце концов, со времени Флэшфорварда прошло всего четыре дня. Но факт в том, что мы произвели столкновение элементарных частиц с самыми высокими энергиями в истории нашей планеты, и это столкновение произошло как раз в тот момент — с точностью до секунды, — когда произошел Флэшфорвард. Мы не можем игнорировать возможность причинно-следственной связи.
— Насколько вы уверены в том, что эти два события связаны между собой? — поинтересовалась женщина из «Трибюн де Женев».
— По идее, — пожал плечами Тео, — наш эксперимент не должен был вызвать Флэшфорвард. Но и никакой другой причины этого явления, кроме нашего эксперимента, мы пока не видим. Судя по всему, наша работа — самый вероятный кандидат на звание причины Флэшфорварда.
Ллойд украдкой посмотрел на Беранже. Выразительное лицо генерального директора на сей раз было абсолютно бесстрастным. Когда они репетировали пресс-конференцию, Тео сначала предложил другой вариант этой фразы: «Самый вероятный кандидат на звание главного обвиняемого». Беранже обещал стереть его в порошок, если он употребит слово «обвиняемый». Но оказалось, что разницы никакой.
— Значит, вы берете на себя ответственность за все потерянные человеческие жизни? — спросил Кли.
У Ллойда противно засосало под ложечкой. Он заметил, что Беранже нахмурился. Вид у генерального директора был такой, словно он готов вмешаться и занять место ведущего пресс-конференции.
— Мы признаем, что наш эксперимент представляется нам наиболее вероятной причиной, — ответил Ллойд, встав рядом с Тео. — Но мы ответственно заявляем, что спрогнозировать даже отдаленные последствия нашего эксперимента не представлялось возможным. Явление оказалось совершенно непредсказуемым. Это было то, что страховщики называют волей Божьей.
— Но столько людей погибло… — выкрикнул кто-то из репортеров.
— Какой материальный ущерб причинен… — подхватил другой.
Ллойд снова поднял руки, прося тишины:
— Да, мы все знаем. Поверьте, мы всем сердцем сочувствуем каждому человеку, получившему травму и потерявшему близких. Так, под колесами потерявшего управление автомобиля погибла маленькая девочка, которая была мне очень дорога. Я все на свете отдал бы, чтобы ее вернуть. Но это невозможно было предотвратить…
— Ну уж нет! — оборвал его Джонас. — Очень даже возможно! Если бы вы не проводили свой эксперимент, ничего этого не случилось бы!
— Со всем уважением, сэр, но это иррационально, — отозвался Ллойд. — Ученые постоянно проводят эксперименты. А мы предпринимаем все разумные меры предосторожности. ЦЕРН, как вы знаете, имеет завидную историю безопасных экспериментов. И люди просто не могут взять и все бросить. Наука не может прекратить движение вперед. Мы не знали, что такое может случиться, мы и не могли этого знать. Но мы говорим миру правду. Я понимаю: люди боятся, что это может повториться, что в любой момент наше сознание может снова перенестись в будущее. Но этого не произойдет. Мы запустили это явление и мы же ответственно заверяем: никакой опасности повторения Флэшфорварда не существует.
  Пресса, естественно, разразилась возмущенными воплями. В передовицах клеймили ученых, которые лезут в такие вещи, о которых людям вообще знать не положено. Но как бы ни старались журналисты, даже самым въедливым таблоидам не удалось заручиться мнением авторитетного физика, который мог бы опровергнуть заявление экспериментаторов из ЦЕРНа о невозможности предвидеть перемещение сознания во времени. Естественно, это породило различные инсинуации на тему, что физики сговорились и покрывают друг друга. Но довольно скоро, устав от обвинений в адрес ученых из ЦЕРНа, газетчики переключились на развитие идеи о том, что произошло нечто действительно непредсказуемое и принципиально новое.
У Ллойда с Митико выдался трудный период. Митико улетела в Токио похоронить Тамико. Ллойд, конечно, предлагал лететь вместе, но он ведь не говорил по-японски. Обычно японцы, знавшие английский, из любезности говорили с ним на этом языке, но при таких прискорбных обстоятельствах было не до проявлений учтивости. И вообще ситуация возникла неловкая. Ллойд не был отчимом Тамико, не был мужем Митико. Какие бы разногласия ни существовали в прошлом между Митико и Хироси, в это тяжелое время они должны были быть вместе, чтобы оплакать и похоронить дочь. И как бы сильно ни горевал Ллойд, он вынужден был признаться, что мало чем мог помочь Митико в Японии.
Она улетела на восток, на свою родину, а Ллойд остался в ЦЕРНе. Он изо всех сил старался объяснить обескураженному миру все случившееся с точки зрения физики.
  — Доктор Симкоу, — начал Бернард Шоу, — может быть, вы сумеете объяснить нам, что случилось?
— Конечно, — произнес Ллойд, усевшись поудобнее.
Он находился в студии ЦЕРНа, предназначенной для телеконференций, перед телекамерой размером не больше наперстка. Шоу, естественно, находился в центре Си-эн-эн в Атланте. В этот день Ллойду предстояло еще пять подобных интервью, включая одно на французском языке.
— Большинство из нас, — продолжил Ллойд, — конечно, слышали о таких терминах, как «пространство-время» и «пространственно-временной континуум». Они относятся к комбинации трех пространственных измерений: длины, ширины и высоты — и четвертого измерения — времени.
Симкоу кивнул женщине-технику, стоявшей в стороне от камеры, и на мониторе за его спиной появилась фотография темноволосого мужчины.
— Это Герман Минковский,[30] — сказал Ллойд. — Именно он впервые выдвинул концепцию пространственно-временного континуума. — Пауза. — Непосредственно проиллюстрировать понятие четырех измерений не так просто, но задача облегчается, если мы уберем одно из пространственных измерений.
Он снова кивнул, и изображение на мониторе изменилось.
— Это карта Европы. Конечно, Европа трехмерна, но мы все привыкли к двухмерным картам. Герман Минковский родился вот здесь, в Каунасе, на территории нынешней Литвы, в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году.
На месте, указанном Ллойдом, загорелся огонек.
— Вот здесь. Но чтобы легче было понять, давайте представим, что огонек обозначает не город Каунас, а самого Минковского, родившегося в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году.
В правом нижнем углу карты появилась надпись: «1864 г. от Р.Х.».
— Если мы вернемся на несколько лет назад, то увидим, что до этой точки Минковского не существует.
Дата на карте изменилась: 1863, 1862, 1861. Естественно, в эти годы Минковский еще не родился.
— А теперь вернемся в тысяча восемьсот шестьдесят четвертый.
На карте послушно появились соответствующие цифры. Огонек Минковского ярко вспыхнул на долготе и широте Каунаса.
— В тысяча восемьсот семьдесят восьмом, — сказал Ллойд, — Минковский переехал в Берлин, чтобы поступить в университет.
Карта 1864 года отпала, словно листок отрывного календаря. Карта под ней была помечена 1865 годом. Затем, быстро сменяя друг друга, замелькали карты с 1866 по 1877 год. Все это время огонек Минковского горел в том месте, где находился Каунас, но как только на мониторе возникла карта с датой 1878 год, огонек сместился на 400 километров к западу — в Берлин.
— Минковский не остался в Берлине, — продолжил Ллойд, — и в тысяча восемьсот восемьдесят первом году переехал в Кёнигсберг — город, расположенный недалеко от современной границы Польши.
Упали еще три карты, и, как только появилась карта с пометкой «1881», огонек Минковского снова переместился.
— В последующие годы Герман Минковский скакал из университета в университет. В тысяча восемьсот девяносто четвертом он вернулся в Кёнигсберг, потом, в тысяча восемьсот девяносто шестом, перебрался в Швейцарию, в Цюрих. И наконец — в Геттингенгский университет, в Центральной Германии. Там он оказался в тысяча девятьсот втором году.
Появляющиеся и исчезающие на мониторе карты отражали передвижения Минковского.
— И в Геттингене он прожил до своей смерти, а это случилось двенадцатого января тысяча девятьсот девятого года. — Упало еще несколько карт, но огонек остался на месте. — И естественно, после тысяча девятьсот девятого года Минковского больше не было.
Упали карты с пометками «1910», «1911» и «1912», но ни на одной из них не было огоньков.
— А теперь посмотрим, — сказал Ллойд, — что будет, если мы возьмем все наши карты и сложим в хронологическом порядке, но сделаем их прозрачными.

Графическая программа компьютера выполнила эту задачу.
— Как видите, огонек, обозначающий передвижения Минковского, оставляет след во времени. Эта линия начинается здесь, на юге Литвы, движется по Германии и Швейцарии и в конце концов обрывается в Геттингене.
Карты наложились друг на друга, образовав куб. Жизненный путь Минковского извивался сквозь этот куб и был похож на ход в кротовой норе.
— Такой куб, показывающий чей-либо жизненный путь в пространстве-времени, называется кубом Минковского. Старина Герман первым нарисовал такую штуку. Естественно, эту же схему можно набросать для любого человека. Вот, например, мой куб Минковского.
Карта на экране снова изменилась. На этот раз был изображен весь земной шар.
— Я родился в Новой Шотландии, в Канаде, в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, потом переехал в Торонто, а оттуда — в Гарвард, поступив в университет, несколько лет проработал в Иллинойсе, в Лаборатории имени Ферми, а затем приехал сюда, на границу Франции и Швейцарии. В ЦЕРН.
Карты сложились, образовав куб с извилистой светящейся линией внутри.
— В этот куб можно поместить и линии жизни других людей.
Пять линий разных цветов появились внутри куба. Некоторые из них начинались раньше линии жизни Ллойда и потому выходили из куба, некоторые обрывались, не достигнув верха.
— Верхняя плоскость куба, — продолжал Ллойд, — обозначает сегодняшний день, двадцать пятое апреля две тысячи девятого года. И конечно, мы не станем спорить с тем, что сегодня — это сегодня, то есть мы все помним вчерашний день, но признаем, что он прошел, но ничего не знаем о дне завтрашнем. Мы все вместе смотрим на этот срез через куб.
Верхняя плоскость куба осветилась.
— Вы можете представить себе око коллективного сознания человечества, глядящее на этот срез. — Над кубом возникло изображение человеческого глаза, весьма натуральное, с ресницами. — А во время Флэшфорварда произошло вот что: око сознания посмотрело выше куба, в будущее, и, вместо того чтобы рассматривать срез времени, представляющий две тысячи девятый год, заглянуло в две тысячи тридцатый.
Куб вытянулся, превратился в параллелепипед, и большая часть разноцветных линий жизни тоже устремилась вверх. Парящий в пространстве глаз подпрыгнул, и освещенная плоскость почти вплотную приблизилась к вершине параллелепипеда.
— В течение двух минут мы смотрели на другую точку наших линий жизни.
— Значит, — поерзал на стуле Бернард Шоу, — вы хотите сказать, что пространство-время подобно кинокадрам, наложенным друг на друга, а «сейчас» — это подсвеченный кадр?
— Очень неплохая аналогия, — заметил Ллойд. — На самом деле она поможет мне перейти к следующему пункту объяснений. Допустим, вы смотрите кинофильм «Касабланка». Кстати, это мой любимый фильм. И допустим, в данный момент на экране разыгрывается следующая сцена.
Позади Ллойда на мониторе пошли кадры из «Касабланки». Хамфри Богарт, играющий Рика Блейна, произнес: «Для нее играл, играй и для меня». Дули Уилсон, исполняющий роль Сэма, не глядя в глаза Богарта, пробормотал: «Я ее уже забыл». Богарт, стиснув зубы, бросил: «Она вынесла, и я смогу. Играй!» Уилсон закатил глаза к потолку. Его пальцы забегали по клавишам рояля, и он заиграл «Когда проходит время».
— А теперь, — продолжил сидящий перед экраном Ллойд, — постарайтесь уяснить вот что: в настоящий момент вы видите перед собой данный кадр. — При слове «данный» изображение на экране замерло. — Но это вовсе не значит, что остальные части фильма менее реальны.
Неожиданно картинка изменилась. Самолет исчезал в тумане. Щеголеватый Клод Рэн посмотрел на Богарта. «А что, если тебе исчезнуть из Касабланки ненадолго? — спросил он. — За Браззавилем свободный французский гарнизон. Я мог бы организовать пропуск». «Транзитное письмо? Я могу и как турист. Но наше пари остается в силе. За тобой десять тысяч франков», — едва заметно улыбнулся Боги. «Они бы как раз покрыли наши расходы», — поднял брови Рэн. «Наши?» — удивленно переспросил Богарт. «Угу», — кивнул Рэн. Они удалились в темноту ночи. Ллойд проводил их взглядом. «Луи, — послышался голос Богарта, записанный, как знал Ллойд, уже после окончания съемок. — По-моему, это начало нашей прекрасной дружбы».
— Вот видите, — произнес Ллойд, повернувшись к камере, — вы смотрели отрывок из фильма, где Сэм играет «Когда проходит время» для Рика, но конец фильма уже существует, он фиксирован. Когда вы смотрите «Касабланку» в первый раз, то, сидя на краешке стула, гадаете, уедет Ильза с Виктором Ласло или останется с Риком Блейном. Но ответ всегда был и останется одним и тем же: проблемы двух маленьких людей — песчинки в море человеческих страданий.
— Вы хотите сказать, что будущее так же неизменно, как прошлое? — спросил Шоу, явно утративший свойственную ему самоуверенность.
— Именно так.
— Но, доктор Симкоу, со всем уважением, это как-то… бессмысленно. А как же свобода воли?
— Нет никакой свободы воли, — ответил Ллойд, сложив руки на груди.
— Нет, есть, — не сдавался Шоу.
— Я так и знал, — улыбнулся Ллойд, — что вы это скажете. Вернее, любой, кто смотрит на наши кубы Минковского со стороны, знал, что вы так скажете, поскольку эти ваши слова уже высечены на камне.
— Но как такое возможно? За день мы принимаем миллионы решений, и каждое из них определяет наше будущее.
— Вы приняли миллионы решений вчера, но они неизменны — их невозможно изменить, как бы сильно вы ни сожалели о некоторых из них. И завтра вы тоже примете миллионы решений. Разницы нет. Вы думаете, что наделены свободой воли, но в действительности это вовсе не так.
— Итак, позвольте уточнить, правильно ли я вас понял, доктор Симкоу. Вы утверждаете, что видения отражают не какое-то одно возможное будущее. Скорее они отражают определенное будущее — единственно существующее.
— Вы абсолютно правы. Мы действительно живем во Вселенной, представляющей собой куб Минковского, и понятие «сейчас» — на самом деле иллюзия. Будущее, настоящее и прошлое одинаково реальны и одинаково неизменны.

0

14

13
  — Доктор Симкоу?
Дело было к вечеру. Ллойд наконец завершил последнее интервью и, хотя ему еще нужно было к завтрашнему дню прочесть толстую стопку отчетов, сейчас шел по одной из узких улочек Сен-Жени, направляясь к булочной, а оттуда собирался зайти в магазин сыров, чтобы купить к завтраку немного аппензеллера.
Ему навстречу шел коренастый мужчина лет тридцати пяти. Коротко, стильно подстриженный, в темно-синей футболке и очках, что было довольно необычно, если учесть высокий уровень развития коррекции зрения.
Ллойду стало слегка не по себе. Наверное, с его стороны было опрометчивым ходить в одиночку по улицам, когда полмира видело его лицо на экранах телевизоров. Он огляделся по сторонам в поисках путей к отступлению… и понял, что бежать некуда.
— Да? — осторожно произнес он.
— Доктор Ллойд Симкоу? — уточнил мужчина.
Он говорил по-английски, но с французским акцентом.
— Да, это я, — с трудом выдавил Ллойд.
Незнакомец вдруг схватил его за руку и принялся ее энергично трясти.
— Доктор Симкоу, хочу вас поблагодарить! Да, да, знаю, вы не хотели, чтобы такое произошло, и понимаю, многим случившееся принесло горе. Но должен вам сказать, что лучше этого видения у меня ничего в жизни не было. Оно перевернуло всю мою жизнь.
— Вот как, — произнес Ллойд, высвободив руку. — Приятно слышать.
— Да, сэр! До этого видения я был другим человеком. Никогда не верил в Бога — никогда, даже в детстве. Но мое видение… Я увидел себя в церкви, где молился вместе со всей общиной.
— Вы молились в церкви в среду вечером?
— А я что говорю, доктор Симкоу? То есть тогда, когда у меня было видение, я этого не понимал, а уже потом понял, когда в новостях сказали, к какому времени относятся эти видения. Молился в среду вечером! Я! Не кто-нибудь, а я! Ну куда тут было деваться?! Я понял, что рано или поздно встану на истинный путь. И пошел в книжный магазин и купил Библию. А я и не знал, что так много разных Библий! Так много разных переводов! Словом, купил ту, в которой истинные слова Иисуса напечатаны красными буквами, и стал читать. Я так решил: рано или поздно я к этому приду, так лучше сразу понять, что тут к чему. Я читал и читал. Знаете, даже все эти длиннющие родословные прочел. А какие замечательные имена — ну просто как музыка: Обадия, Джебедия — что за имена! И ведь ясное дело, доктор Симкоу, не будь у меня видения, когда-нибудь, за двадцать один год, это все равно ко мне пришло бы, но вы меня к этому уже сейчас подтолкнули, в две тысячи девятом. Никогда в жизни у меня не было так спокойно на душе. Бог любит меня. Вы мне так помогли!
— Спасибо, — смущенно выдавил Ллойд, не зная, что еще тут можно сказать.
— Нет, сэр, это вам спасибо!
Незнакомец еще раз пожал руку Ллойда и поспешил своей дорогой.
  Ллойд вернулся домой около девяти вечера. Он очень скучал по Митико, и у него даже промелькнула мысль позвонить ей, но в Токио сейчас было только пять часов утра. Он отнес хлеб и сыр на кухню, сел на диван и включил телевизор. Решил немного отвлечься, прежде чем взяться за просмотр последних отчетов.
Он машинально переключал каналы, пока его внимание не привлекла программа швейцарских новостей, в которой шла дискуссия по поводу Флэшфорварда. Женщина-тележурналист через спутниковую систему связи разговаривала с каким-то человеком из США. Ллойд узнал его по косматой гриве рыжевато-каштановых волос. Это был Удивительный Александр, известный иллюзионист и экстрасенс. В последние годы он часто мелькал на телеэкране. Его полное имя было Реймонд Александр, и к тому же он преподавал в Университете Дьюка.[31]
Над интервью явно успели поработать: журналистка говорила по-французски, Александр отвечал ей по-английски, а на его голос был наложен голос переводчика.
— Вы наверняка слышали, — говорила журналистка, — утверждения сотрудника ЦЕРНа о том, что видения продемонстрировали единственно реальное будущее.
Ллойд насторожился.
— Oui, — прозвучал голос переводчика. — Но это полный абсурд. Не составит большого труда продемонстрировать, что будущее можно изменить. — Александр поерзал на стуле. — В моем видении я находился у себя дома. И у меня на столе, как и сейчас, стояло вот это. — Он взял со стоявшего перед ним в телестудии столика пресс-папье. Камера показала пресс-папье крупным планом. Оно было сделано из цельного куска малахита, а сверху красовалась маленькая золотая фигурка трицератопса. — Знаете, это может показаться смешным, — сказал Александр, — но я действительно очень люблю эту безделушку. Я приобрел ее во время поездки к Национальному памятнику «Динозавры». Но гораздо больше я люблю рациональное мышление.
Александр наклонился и достал из-под стола кусок мешковины. Он расстелил мешковину на столике и поставил на нее пресс-папье. Затем взял из-под столика молоток и начал разбивать сувенирное пресс-папье на куски. Малахит дал трещины, начал крошиться, а маленький динозавр (вряд ли отлитый из цельного металла) сплющился, превратившись в бесформенный комочек.
Александр победно улыбнулся, глядя в камеру:
— Это пресс-папье я видел в своем видении. Этого пресс-папье больше не существует. Следовательно, то будущее, которое показали видения, никак нельзя считать неизменным.
— Ну конечно, — отозвалась журналистка. — Насчет пресс-папье в вашем видении мы вам верим на слово.
Александра ее слова явно задели. Ему не понравилось, что кто-то усомнился в его честности. Он все же кивнул:
— Вы правы, проявляя скептицизм. Наш мир стал бы намного лучше, если бы все мы были не так доверчивы. Но дело в том, что каждый может сам провести такой эксперимент. Если в своем видении вы видели какой-нибудь стол, стул или диван, которые у вас есть сейчас, сломайте или продайте их. Если в вашем видении вам на глаза попалась собственная рука, сделайте на ней татуировку. Если в своих видениях вас видели другие люди и у вас, как они говорят, выросла борода, сделайте себе электроэпиляцию кожи лица, чтобы борода у вас не выросла никогда.
— Электроэпиляцию кожи лица! — воскликнула журналистка. — Это уж как-то слишком!
— Если ваше видение вас встревожило и вы хотите обрести уверенность в том, что оно никогда не сбудется, для этого есть единственный метод. Безусловно, самым эффективным способом развенчать видения в более крупном масштабе был бы вот какой: выбрать какую-нибудь достопримечательность, которую видели тысячи людей, например статую Свободы, и разрушить ее. Но вряд ли это допустит Служба национальных парков.
Ллойд откинулся на спинку дивана. Чушь собачья! Ничего из того, о чем говорил Александр, не могло служить реальным доказательством субъективности отношения к видениям. Все зависело от того, как люди вспоминали. Ну и конечно, какой превосходный шанс засветиться на ТВ, причем не только для Александра, но и для любого, кто пожелал бы дать интервью! Достаточно было объявить о том, что будущее можно изменить.
Ллойд посмотрел на часы, стоявшие на одной из книжных полок. Было половина десятого, а значит, сейчас на границе штатов Колорадо и Юта, где находился национальный памятник «Динозавры», только половина второго пополудни. Ллойд и сам однажды там побывал.
Немного подумав, он снял трубку телефона. Для начала он позвонил в справочную службу, и наконец его соединили с женщиной, работавшей в том самом магазине сувениров.
— Алло, — сказал Ллойд. — Я ищу определенный сувенир. Малахитовое пресс-папье.
— Малахитовое?
— Да-да. Это такой зеленый минерал. Знаете, поделочный камень.
— Ах да, конечно. Это такие… с маленькими динозавриками сверху. Да, они у нас есть в продаже. Есть с тираннозаврами, со стегозаврами и с трицератопсами.
— Сколько стоит пресс-папье с трицератопсом?
— Четырнадцать долларов девяносто пять центов.
— А заказ на отправку по почте можете принять?
— Конечно.
— Я хотел бы купить такое пресс-папье и послать… — Он не договорил и задумался. Черт побери, а где же находится этот Университет Дьюка? — В Северную Каролину.
— Хорошо. А полный адрес?
— Точно не скажу. Просто напишите: «Профессору Реймонду Александру, Университет Дьюка, Дарем, Северная Каролина». Уверен, посылка дойдет до адресата.
— Через службу доставки UPS?
— Да, это было бы отлично.
Щелканье клавиш.
— За доставку — восемь пятьдесят. Как желаете расплатиться?
— Картой «Виза».
— Будьте добры номер карты.
Ллойд достал бумажник и продиктовал продавщице цифры с карты, срок действия карты и свое имя. Повесив трубку, он сел на диван и сложил руки на груди, крайне довольный собой.

0

15

14
  День шестой. Воскресенье, 26 апреля 2009 года
Ллойд с Тео встретились за ланчем в большой столовой в центре управления БАК. За соседними столиками их коллеги физики с жаром обсуждали гипотезы Флэшфорварда и возможные объяснения причин возникновения этого явления. Так, была выдвинута многообещающая теория относительно возможного выхода из строя одного из квадрупольных магнитов, включенных за час до начала эксперимента. Однако было установлено, что магниты работали исправно. Забарахлила тестирующая аппаратура.
Ллойд расправлялся с салатом, а Тео — с кебабом, который он вчера собственноручно приготовил, а сегодня просто разогрел в микроволновке.
— Похоже, люди справляются с потрясением лучше, чем я думал, — заметил Ллойд.
Окна столовой выходили на внутренний двор, именуемый «ядром», на клумбах цвели весенние цветы.
— Столько смертей, такие ужасные разрушения. А люди уже отряхиваются от пыли, возвращаются к работе, живут дальше.
— Я сегодня утром слушал одного парня по радио, — сказал Тео. — Он говорил, что обращений к психотерпевтам оказалось значительно меньше, чем ожидалось. На самом деле после Флэшфорварда многие даже отменили визиты к докторам.
— Почему? — удивленно поднял брови Ллойд.
— Тот парень объяснил, что это из-за катарсиса, — улыбнулся Тео. — Старина Аристотель, скажу я тебе, точно знал, о чем говорил: дай людям шанс излить свои чувства — и после этого они станут более здоровыми. Ведь так много людей потеряли кого-то из близких во время Флэшфорварда, что излить тоску, с психологической точки зрения, было очень полезно. Этот человек, выступавший по радио, заявил, что нечто подобное произошло лет десять назад, когда погибла принцесса Диана. На протяжении нескольких месяцев после этого во всем мире снизилась частота обращений к психотерапевтам. Естественно, самый масштабный катарсис произошел в Англии, но после гибели Ди даже в Америке двадцать семь процентов населения испытали такое чувство, будто потеряли кого-то, с кем были лично знакомы. — И, немного помолчав, Тео продолжил: — Конечно, потерю супруга или ребенка так легко не переживешь… Но если умрет дядя? Троюродный брат? Любимый актер? Кто-то из коллег? Это все-таки легче.
— И если такое случилось почти у всех…
— Вот именно к этому он и клонил, — подхватил Тео. — Понимаешь, обычно, если кто-то из твоих близких погибает от несчастного случая, твое сердце просто разрывается от горя, и, чтобы оправиться от шока, тебе нужно несколько месяцев или лет… И все вокруг тебя утешают, а от этого на душе становится еще тоскливее. «Время все лечит», — говорят они. Но если кто-то другой тоже переживает потерю, он не станет вгонять тебя в тоску, потому что некому будет тебя утешать. И у тебя не остается другого выбора, как взять себя в руки и вернуться к работе. Знаешь, это как с теми, кто пережил войну: любая война приносит людям горя больше, чем отдельная, личная трагедия, но после того как война заканчивается, люди просто продолжают жить. Все страдали одинаково, и нужно просто отгородиться от пережитого, забыть о нем и жить дальше. Вероятно, сейчас что-то подобное и происходит.
— Не думаю, что Митико когда-нибудь переживет потерю Тамико.
Вечером Митико должна была возвратиться из Японии.
— Нет-нет, конечно нет. Боль никогда не утихнет насовсем. Но Митико будет жить дальше. Что ей еще остается?! Выбора нет.
Тут к их столику с подносом подошел Франко делла Роббиа, пожилой бородатый физик.
— Не возражаете, если я к вам присоединюсь?
— Привет, Франко. Никаких возражений, — ответил Ллойд.
Тео подвинул свой стул вправо. Франко сел.
— Знаешь, а насчет Минковского ты ошибаешься, — сказал делла Роббиа Ллойду. — Видения не могут относиться к реальному будущему.
— А почему нет? — поинтересовался Ллойд, подцепив вилкой салат.
— Вот посмотри. Давай отталкиваться от твоего предположения. Через двадцать один год у меня будет связь между мной, будущим, и мной, прошлым, то есть я, прошлый, буду точно видеть, чем занимаюсь я, будущий. Однако я, будущий, могу не сразу по внешним признакам понять, что связь с прошлым образовалась. Правда, это не имеет значения, так как я буду с точностью до секунды представлять, когда эта связь начнется и когда закончится. Не знаю, что было в вашем видении, а в своем я оказался, наверное, в Сорренто. Сидел на балконе и любовался Неаполитанским заливом. Очень красиво, очень приятно, но это вовсе не то, чем я стал бы заниматься двадцать третьего октября две тысячи тридцатого года, если бы знал, что пребываю в контакте с собой, прошлым. Уж я скорее оказался бы где-нибудь в таком месте, где ничто не отвлекало бы внимания у меня, прошлого. Ну, скажем, в пустой комнате или хотя бы там, где можно было бы смотреть на пустую стену. И в тот день, ровно в девятнадцать часов двадцать одну минуту по Гринвичскому времени, я начал бы громко произносить сведения о тех фактах, которые, по моему мнению, крайне важно знать мне, прошлому. Ну, например: «Одиннадцатого марта две тысячи двенадцатого года осторожнее переходи виа Коломбо. Можешь оступиться и сломать ногу». Или: «В твоем времени акции концерна „Бертельсманн“ продаются по цене сорок два евро за штуку, а к две тысячи тридцатому году одна акция будет стоить шестьсот девяносто евро, поэтому купи сейчас побольше этих акций — обеспечишь себе безбедную старость». Или, допустим: «Вот победители Кубка мира за каждый год между твоим и моим временем». В общем, в таком духе. Я все это записал бы на бумаге и читал бы с листа, стараясь наговорить как можно больше информации в окошко, которое будет открыто только одну минуту и сорок три секунды. — Немного помолчав, итальянский физик добавил: — А поскольку никто не сообщил, что занимался в своем видении чем-то подобным, это означает одно: то, что мы видели, не может быть реальным будущим для той временной оси, на которой мы сейчас находимся.
— Возможно, некоторые люди этим и занимались, — нахмурился Ллойд. — На самом деле широкой общественности пока известно о содержании только крошечного процента миллиардов видений. Если я собирался бы дать себе подсказку насчет акций и при этом не знал бы, что будущее изменить невозможно, первое, что я сказал бы себе, прошлому, было бы: «Ни с кем не делись этой информацией». Вероятно, те, кто поступил именно так, как предполагаете вы, просто помалкивают об этом.
— Если бы видения были только у нескольких десятков людей, — возразил Франко, — это было бы вполне возможно. Но когда речь идет о миллиардах? Кто-нибудь непременно проболтался бы. На самом деле я твердо верю, что почти все попытались бы пообщаться с собой, прошлыми.
Ллойд посмотрел на Тео и перевел взгляд на итальянца.
— Они не стали бы этого делать, если бы понимали всю бесполезность этого. Если бы знали: ничто из сказанного ими никак не изменит того, что уже высечено на камне.
— Или, может быть, все просто забыли? — предположил Тео. — Может быть, между нашим временем и две тысячи тридцатым годом память о видениях сотрется. Ведь мы забываем наши сны. Сон еще помнится в первые мгновения после пробуждения, но через пару часов полностью забывается. Может быть, за двадцать один год забудутся и видения.
— Даже если бы все обстояло именно так — а нет никаких причин в это верить, — то все средства массовой информации, сообщающие о видениях, просуществовали бы до две тысячи тридцатого года, — решительно покачал головой делла Роббиа. — Все выпуски новостей, все статьи в газетах, все, что люди написали о себе в дневниках, в письмах друзьям. Психология — не моя область, и я не стану спорить о ненадежности памяти. Но люди будут знать, что произойдет двадцать третьего октября две тысячи тридцатого года, и многие предприняли бы попытки пообщаться с прошлым.
— Минутку! — вмешался Тео, взволнованно подняв брови. — Минуточку!
Ллойд и Франко удивленно на него посмотрели.
— Разве вы не видите? Это же закон Нивена!
— Кто такой Нивен? — поинтересовался делла Роббиа.
— Американский писатель-фантаст. Он говорил о том, что в любой Вселенной, где возможны путешествия во времени, машина времени никогда не будет изобретена. Он даже написал небольшой рассказ, чтобы проиллюстрировать эту мысль. Ученый строит машину времени и, закончив ее создание, смотрит на небо и видит, что Солнце превращается в сверхновую звезду: Вселенная собирается с ним покончить, ей вовсе не нужны те парадоксы, которые кроются в путешествиях во времени.
— Ну и? — спросил Ллойд.
— Ну и это значит, что общение с собой, прошлым, — это форма путешествий во времени. Отправка информации по временной оси назад. И Вселенная могла заблокировать действия людей, попытавшихся это сделать. Заблокировать не чем-то настолько грандиозным, как взрыв нашего Солнца, а просто помешать этому самому общению с прошлым. — Тео перевел взгляд с Ллойда на Франко. — Не понимаете? Вот, видимо, чем я пытался заниматься в две тысячи тридцатом году: пытался пообщаться с собой, прошлым, и это привело к тому, что у меня попросту не было никакого видения.
Ллойд постарался говорить как можно более мягко:
— Тео, но, судя по видениям других людей, тебя действительно не будет в живых в две тысячи тридцатом году.
Тео собрался было возразить, но передумал.
— Ты прав, — произнес он немного погодя. — Ты прав. Прошу прощения.
Ллойд кивнул. До этого момента он и не представлял, насколько тяжело на сердце у Тео. Ллойд перевел взгляд на итальянского физика:
— Ну хорошо, Франко. Если видения не относились к нашему будущему, к какому же будущему они тогда, по-твоему, относились?
— Они относились к альтернативной временной оси, конечно. Это абсолютно логично, учитывая ТММ — теорию множественности миров, если пользоваться понятиями квантовой физики. Так вот, эта теория утверждает, что любое событие может совершиться не только так и не только иначе, а обоими путями, и каждое из этих событий случится в разных Вселенных. А если точнее, видения рисуют Вселенную, отделившуюся от нашей Вселенной в момент эксперимента на БАК. Они показывают будущее в той Вселенной, где смещения во времени не произошло.
— Не может быть, чтобы ты до сих верил в ТММ, — покачал головой Ллойд. — Ее развенчала другая теория. Транзакционной интерпретации.[32]
Стандартным аргументом в пользу теории множественности миров является мысленный эксперимент с кошкой Шрёдингера. Поместите кошку в герметичный ящик, где находится ампула с ядом, которая может вскрыться с вероятностью пятьдесят на пятьдесят в течение часа. Через час откройте ящик и посмотрите, жива ли кошка. Согласно копенгагенской интерпретации[33] — стандартной версии, применяющей принципы квантовой механики — до тех пор, пока никто не заглянет в ящик, кошка не будет ни жива ни мертва. Скорее, она будет находиться в обоих состояниях одновременно. Но как только в дело вступает наблюдатель и заглядывает в ящик, происходит коллапс волновой функции, и кошка вынуждена стать либо живой, либо мертвой. Кроме того, утверждают сторонники ТММ, в момент наблюдения Вселенная расщепляется. В одной Вселенной кошка мертва, а в другой — жива.

Джону Г. Крамеру — физику, часто работавшему в ЦЕРНе, но в основном в Университете штата Вашингтон в Сиэтле, — не нравился акцент на наблюдателе в копенгагенской интерпретации. В 1980 году он предложил альтернативное толкование: ТИ, то есть транзакционную интерпретацию. Начиная с девяностых годов ТИ стала приобретать все большую популярность среди физиков.
Представьте себе сидящую в запечатанном ящике несчастную кошку Шрёдингера. Затем представьте себе глаз наблюдателя, который час спустя смотрит на кошку. Согласно ТИ, кошка испускает реальную, физическую волну «предложения», и эта волна путешествует вперед, в будущее, и назад, в прошлое. Когда эта волна «предложения» достигает глаза наблюдателя, глаз испускает волну «согласия», и эта волна путешествует назад, в прошлое, и вперед, в будущее. Волны «предложения» и «согласия» перекрывают путь друг другу повсюду во Вселенной, за исключением прямой линии между кошкой и глазом наблюдателя. На этой линии они усиливают одна другую и продуцируют транзакцию. Поскольку кошка и глаз сообщались во времени, неопределенность отсутствует и нет необходимости в коллапсе волновых фронтов: кошка существует внутри ящика именно в том виде, в котором ее впоследствии увидит наблюдатель. Нет и расщепления Вселенной надвое. Поскольку транзакция покрывает весь соответствующий период, нет никакой необходимости в разветвлении миров: глаз видит кошку такой, какой она была всегда, — либо живой, либо мертвой.
— Тебе, конечно, милее ТИ, — заметил делла Роббиа. — Эта теория развенчивает понятие свободы воли. Любой испущенный фотон знает, что именно его впоследствии поглотит.
— Безусловно, — кивнул Ллойд, — я признаю, что в теории ТИ слишком большой упор делается на блокирование волн Вселенной. Но на самом деле именно ваша теория множественности миров полностью исключает свободу воли.
— Как вы можете такое говорить?! — всплеснул руками итальянец.
— Между множественными мирами не существует иерархии, — произнес Ллойд. — Допустим, я иду, иду — и подхожу к развилке. Могу пойти направо, могу — налево. Какую дорогу мне выбрать?
— Какую хочешь! — воскликнул делла Роббиа. — Свобода воли!
— Чепуха, — отрезал Ллойд. — Согласно ТММ, я выберу ту дорогу, которую не выберет другая версия меня. Если он пойдет направо, я буду вынужден пойти налево; если направо пойду я, налево придется пойти ему. И только глупость и наглость могут заставить кого-то решить, что в этой Вселенной во все времена учитывается только мой выбор и что иной выбор — это всегда всего лишь альтернатива, обязанная отразиться в другой Вселенной. Интерпретация множественности миров создает иллюзию выбора, но на самом деле полностью детерминистична.
Делла Роббиа бросил взгляд в сторону Тео и протянул к нему руки, как бы взывая к здравому смыслу.
— Но ТИ зависит от волн, которые передвигаются во времени назад!
— Франко, полагаю, сейчас мы самым наглядным образом показали реальность информации, передвигающейся во времени назад, — тихо возразил Тео. — Кроме того, на самом деле Крамер говорил о том, что транзакции происходят вне времени.
— И к тому же, Франко, — добавил Ллойд, радуясь, что у него появился союзник, — твоя версия Флэшфорварда как раз-таки требует путешествия во времени.
— Что? Как? Видения просто рисуют параллельную Вселенную, — возмутился делла Роббиа.
— Согласно ТММ, любые параллельные Вселенные, какие только могут существовать, наверняка идут нога в ногу с нашей в плане времени: если бы ты мог заглянуть в параллельную Вселенную, то увидел бы там сегодняшний день — двадцать шестое апреля две тысячи девятого года. На самом деле все расчеты в квантовой физике основаны именно на том, что параллельные Вселенные одновременны с нашей. Ну да, конечно, если бы у тебя была возможность заглянуть в параллельную Вселенную, ты мог бы там увидеть мир, в котором ты сидишь за столиком не со мной и с Тео, а с Майклом Берром — вон там, но все равно это происходило бы сейчас. А ты предполагаешь не просто взгляд в будущее, а контакт с параллельными Вселенными. Довольно сложно принять одну из этих идей, не приняв другую, и…
Тут к столику подошел Джейк Горовиц.
— Извините, что помешал, — сказал он, — но вам звонят, Тео. Говорят, это по поводу вашего сообщения на сайте «Мозаика».
Тео вскочил, не доев кебаб.
— Третья линия, — бросил Джейк и пошел следом за Тео.
Рядом со столовой находился пустой офис. Тео вбежал туда. На дисплее телефона значилось: «Вне зоны». Тео снял трубку.
— Алло? Тео Прокопидес слушает.
— Господи, — произнес по-английски мужской голос. — Дикость какая… Говорить с человеком, зная, что его убьют.
Тео даже слегка растерялся.
— У вас есть какая-то информация о моем убийстве?
— Да, пожалуй, что так. В своем видении я кое-что читал об этом.
— И что там было написано?
Мужчина вкратце пересказал то, что прочел. Новых фактов не оказалось.
— Там упоминались мои близкие? — спросил Тео.
— То есть? Это же была не авиакатастрофа.
— Нет-нет. Было ли там сказано что-нибудь о тех, кто меня оплакивает? О жене, о детях?
— О, да, да… Сейчас попытаюсь вспомнить…
«Сейчас попытаюсь вспомнить». Будущее Тео представляло собой случайность. На самом деле всем было плевать. Это было неважно и нереально. Просто какой-то парень, о котором они прочитали в газете.
— Да, — отозвался мужчина. — У вас останутся жена и сын.
— В газете были названы их имена?
Мужчина выдохнул в трубку. Задумался.
— Сына звали… кажется, Константин.
Константин. Так звали отца Тео. Правильно: он всегда хотел назвать будущего сына в честь отца.
— А мать мальчика? Моя жена?
— Простите. Не помню.
— Прошу вас, постарайтесь.
— Нет, простите. Никак не вспомнить.
— Вы могли бы подвергнуться гипнозу…
— С ума сошли?! С какой стати? И не подумаю. Слушайте, я позвонил, чтобы вам помочь. Хотел доброе дело сделать. Но я не соглашусь ни на какой гипноз. Еще, не дай бог, наркотиками меня накачают. Нет уж, увольте.
— Но моя жена… моя вдова… Мне нужно узнать, кто она.
— Зачем? Я вот, к примеру, понятия не имею, на ком женюсь через двадцать один год. Зачем вам это знать?
— Она могла бы дать ключ к разгадке, почему меня убьют.
— Ну, это возможно. Наверное. Но больше я вам помочь ничем не в силах.
— Но вы же видели ее имя в газете! Вы знаете ее имя!
— Я уже сказал: не помню. Извините. Мне очень жаль.
— Пожалуйста! Я заплачу.
— Я вам серьезно говорю: не помню. Но знаете что: если вдруг вспомню, то обязательно вам позвоню. А сейчас — извините, это все, что я могу сказать.
Тео заставил себя сдержаться. Он стиснул зубы и печально покачал головой.
— Хорошо. Спасибо вам. Простите, не подскажете, как вас зовут? Я хочу записать.
— Извините. Я уже сказал: если что-то еще вспомню, обязательно позвоню.
Голос в трубке умолк.

0


Вы здесь » Форум латиноамериканских сериалов » Книги по мотивам фильмов » Вспомни, что будет / Flash Forward (Мгновения грядущего)...